|
Как бы там ни было, ему надо было рано вставать: наступало утро того дня, когда он должен был отправиться на ту пресловутую «первую встречу» с Эрикой, над которой они вместе так потешались, — они были знакомы уже больше года — на эту «случайную» встречу на дороге, неподалеку от виллы, которую он снял на лето в окрестностях Флоренции. Мальвина, узнав из газет, что посол Франции собирается поселиться на старой знаменитейшей вилле «Флавия», поспешила заполучить себе соседнюю виллу: она даже и подумать не могла, что Дантес сам ссудил Эрику деньгами для первого взноса за аренду. Мальвина предусмотрела все, кроме того, что могло случиться в первую очередь: она слишком много говорила своей дочери-подростку, а потом молодой женщине об этом, вне всякого сомнения, «подлом существе», которое, однако, должно было обладать неким даром необыкновенного очарования, чтобы внушить-таки подобную страсть; любопытство открыло дверь мечте, а любовь редко пропускает свидания с воображаемым.
Было три часа утра: как раз время уложить чемоданы до рассвета. Дантес встал и закурил сигарету. В комнате было душно; сухость резного дерева, старых драпировок, тяжесть портьер, все это дышало той ветхостью, которая в любой миг могла обдать вас пылью; посол вдруг поймал себя на том, что думает о саркофагах и мумиях. Он подошел к окну, отдернул занавеси, и тут же в лицо ему ударил лунный свет и свежее дыхание озера. Лука напоминала обнаженную рыжеволосую красавицу. В пене облаков казалось, будто это пышная грудь ее выпирает из корсажа. Весьма аппетитно и очень по-итальянски. Он попытался, сам не зная для чего, восстановить в памяти свой сон — это было что-то волнующее, странное, несомненно, — но ухватил лишь какие-то смутные обрывки, которые никак не могли объяснить столь учащенных ударов сердца… Бог с ним. К чему все это? Реальность и без того задавала слишком много вопросов; если пришлось заниматься еще и снами… Дантес вышел на террасу и посмотрел в сторону виллы «Италия», которая белела, возвышаясь над ощетинившейся тьмой парка. Отсюда был виден балкон верхнего этажа, и Дантесу даже показалось, что он заметил движение какого-то силуэта и красную точку, дрожавшую в темноте…
XXVII
Барон курил свою сигару, стоя в пижаме и нахлобучив на голову серый котелок, очевидно опасаясь ночной сырости. Он раскачивался, вставая на цыпочки и снова опускаясь на пятки, запустив большие пальцы в проймы невидимого жилета, который он, кстати сказать, никогда не носил: ему нравился сам жест. Дантес представлял его себе тем отчетливее, что он не мог его видеть в этой непроглядной тьме и на таком расстоянии; его поразил небрежный вид Барона, столь резко контрастировавший с джентльменской безупречностью его костюма в дневное время. Не предполагая, что за ним наблюдают, он наконец предстал пред Дантесом таким, каким был в действительности, и зрелище это вовсе не впечатляло: раскачиваясь с носка на пятку, с сигарой в зубах и котелком на ушах, он походил на держателя салуна где-нибудь на Диком Западе, следящего за клиентами, поднимающимися к девицам, и подсчитывающего выручку. Сия пошлость в какой-то мере успокаивала: это был не тот человек, который способен выдумать посла Франции, не говоря уже о Европе с ее веками культуры, что в свою очередь если и не доказывало окончательно, то, по крайней мере, могло бы подтвердить, что все они существовали на самом деле, что они не были всего лишь порождением какого-то Повествования, мифомании, вымысла. Это казалось основательным, даже убедительным, во всяком случае в данную минуту, ибо Дантес с какого-то момента, который он не мог расположить во Времени — возможно, это случилось прямо сейчас, или вчера, или вообще в другом временном измерении, в другом мире, — словом, Дантес находился в состоянии противоборства с этим чувством растворения в небытии, потери сознания, к которому он уже привык. |
