– Братца береги, – сказал отец, продевая руки в лямки рюкзака. – Слышишь, Костя? Береги брата и никому не давай ему в обиду.

– Я слышу, – ответил девятилетний мальчик. – А ты скоро вернешься?

– Не знаю, – вздохнул отец. – Но знай, что я и мама, мы всегда с вами. Вот здесь, – он тихонько ткнул сына в грудь.

– Но мама же там, – мальчик наивно указал вверх, в потолок, в небо.

– Это для всех она там, а для вас, тебя и Миши, здесь, у сердца. Не так уж она и далеко, правда? Я постараюсь вернуться, сынок. Обязательно.

Не вернулся. Тогда я видел его в последний раз и до сих пор не знал, куда он ушел, зачем и жив ли он. Мы с братом росли в одиночку, в каком то замызганном домишке, и я буквально растил его с четырех лет – именно с того момента, как ушел отец. Я с горем пополам выучил его азбуке, а впоследствии у Миши неожиданно открылся талант к учебе. Он проглатывал одну книгу за другой, какие мне удавалось достать отнюдь не легким путем. Так неужели я учил своего брата чтению для того, чтобы сейчас он умер и никогда бы в жизни не открыл ни одной книги?! Не допущу!

От таких мыслей кровь закипает, и я иду. Иду, несмотря на резь в желудке из за длительного голодания.

Вдруг дорогу мне перебежал худой, костлявый, испуганный кот с большими желтыми глазищами. За ним гнался одичавший дед в разодранной куртке; он что то страшно, по звериному, ободряюще рычал сам себе. Похоже, он спятил от голода и видел в этом костлявом коте пищу. Признаться, и я облизнулся от дикого аппетита, но… только мысленно. Я не буду есть этого кота. Он же костлявый.

Тут внезапно деда обогнала какая то девчонка с длинной черной косой, которая развевалась за ней, и схватила кота. Опоздал дед: у кого то аппетит побольше будет. Но она вдруг с неожиданной нежностью спрятала зверушку за пазуху.

– Отдай! – прорычал спятивший дед. – Это мое!

– Не отдам! – воскликнула девчонка, и в ее огромных глазах заблестели слезы. – Он – мой друг!

– Глупая! Это еда! Моя!

– Дедушка, – я схватил старика за плечо, развернул к себе и сунул ему в руки полкусочка от своего хлеба, – держи. И оставь котика в покое.

К счастью, дед оказался сговорчивым: он сунул в рот полученный хлеб и, шатаясь, пошел куда то.

– Привет, Костя, – выговорила девчонка.

– Маша? – удивился я, узнав в этой девчонке свою давнюю соседку по школьной парте. Кажется, это было так давно… Да, давно. В начальной школе еще.

Маша изменилась: личико вытянулось и побледнело, а в косичке были видны белые пряди. Но глаза остались такими же огромными, такого прозрачно голубого цвета, как две льдинки. Вздор, о чем я думаю? Льдинки у фашистов вместо сердец, а у Маши глаза цвета… цвета неба. Мирного, голубого неба. Неба Победы.

– Ты… ты куда то торопишься? – быстро спросила Маша.

– Да. Моего брата утащили проклятые фашисты! – сказал я и потопал дальше. Она увязалась за мной.

– Мишу? К как? Фашисты в городе? – испугалась девчонка.

– Нет, они не смогли ворваться, – объяснил я.

– Ты идешь к ним?

– Скорее всего.

Мое равнодушие к своей судьбе ее напугало, но она не сказала ни словечка, продолжая семенить за мной. Не стала упрашивать «не делать этого», вообще не стала разубеждать меня в абсурдности моего решения. Спасибо. Всю дорогу я ощущал ее немую поддержку, и, надо отдать Маше должное, она очень помогла мне.

На самом краю Ленинграда нас остановили солдаты и сурово поинтересовались:

– Эй! Жить надоело?

– Говорят, тут немцы недавно были? – вопросом на вопрос ответил я.