Особняки, скрытые за калитками и зарослями, шли один за другим — тёмные, безмолвные, заброшенные, каждый со своим стилем: одни — деревенские, другие — модерн, третьи — вычурные, как уменьшенные Версали. Тут было много денег, подумал Граф. Десятилетия, века богатства. Он сказал:

— Удивительно, что их ещё не разграбили.

— Не верь. Один из моих парней спрятал Вермеера под кровать. Настоящего, чёрт возьми, Вермеера! Его отправили в штрафбат на Восточный фронт.

— Это же почти смертный приговор.

— Практически. Дисциплина, дорогой Граф. Дисциплина! Армия рвёт на себе рубашку, защищая местную собственность. Местных людей — куда меньше. А, вот оно!

Он резко повернул руль, и они въехали в гравийную аллею. Насколько Граф мог рассмотреть в свете фар, дом был XIX века — квадратный, три этажа, во французском стиле, с ставнями и высокой крышей. У входа стояли несколько служебных автомобилей. У крыльца скопились листья. Окна были затемнены. Когда Зайдель заглушил двигатель, воцарилась глубокая тишина.

— Ты уверен, что это то самое место?

— Конечно. Ты всё ещё хочешь туда пойти?

— Почему бы и нет.

Он пошёл за лейтенантом к ступеням. Зайдель нажал звонок. Не дожидаясь ответа, толкнул тяжёлую дверь. Они вошли в большой холл, слабо освещённый красными абажурами. Лестница поднималась прямо впереди. Сбоку — двери. Где-то слышалась тихая музыка. Граф внезапно подумал, хватит ли у него денег.

— А сколько это вообще стоит?

— Сотня. Плюс чаевые — девушке. Или девушкам.

Одна из дверей открылась, и вышла женщина — полная, тёмноволосая, лет сорока. Её веснушчатая грудь едва удерживалась в вырезе чёрного бархата. Граф вежливо снял шляпу. Она узнала Зайделя — или сделала вид — и широко развела руки:

— Лейтенант! Какая радость вас видеть! Поцелуй для мадам Ильзы.

В её немецкой речи явно звучал восточноевропейский акцент, который Граф не смог определить. Она подставила лицо, и Зайдель поцеловал её в обе щеки — как родную тётю.

— А это кто?

— Это мой друг, доктор.

— Доктор! Позвольте взять ваше пальто, — сказала она Графу. Он расстегнул его и передал ей вместе с шляпой. Зайдель протянул ей свою фуражку. Она аккуратно повесила всё на вешалку. Граф заметил ещё пять фуражек — три серые вермахта, две чёрные СС — и кожаное офицерское пальто.

— Ну вот! Пойдёмте.

Она провела их через дверь в бар. В воздухе висели плотные слои сигаретного дыма, недвижные в красноватом полумраке. Граммофон играл сентиментальную песню в исполнении Мими Тома. Четверо или пятеро мужчин развалились в удобных креслах, вытянув ноги в сапогах, с расстёгнутыми мундирами, курили. На подлокотниках их кресел сидели девушки. Один эсэсовец, с опущенной на грудь головой, похоже, уснул на диване, обняв двух женщин, по одной с каждой стороны, которые шептались у него за спиной. У стойки бара толпилось ещё несколько женщин. Официантка, обнажённая по пояс, несла поднос с пустыми бокалами. Ильза подвела их к тёмному углу, где стояла пара кресел лицом друг к другу, и кивнула официантке.

— Что будете пить?

— У вас есть коньяк? — спросил Зайдель.

— Конечно, есть, — с обидой ответила она.

— Видишь, — сказал он Графу, — не зря пришли.

— Коньяк, — велела Ильза. Официантка удалилась.

— Ты уже успел осмотреться? Есть кто-то тебе по вкусу?

Граф огляделся.