— Ну, господа, что скажете?

Граф закурил.

Артур Рудольф — единственный из них, кто был нацистом с самого начала, ещё до прихода Гитлера к власти, — сказал без колебаний:

— Фантастика.

Клаус Ридель — либеральный утопист, давно научившийся держать свои политические взгляды при себе — уставился в землю и пробормотал что-то о том, что это "впечатляет".

Фон Браун сказал:

— Я бы не поверил, если бы сам не увидел.

— Доктор Граф? — Каммлер посмотрел на него с ожиданием.

— У меня нет слов.

— Приму это за комплимент! А теперь поедем в мой кабинет в Нордхаузене, выпьем чего-нибудь и обсудим производственные планы подробнее.

Когда они пошли к ожидавшим машинам, Граф подошёл к фон Брауну.

— Мне надо вернуться в Пенемюнде. Там я нужнее.

— Нет. Мы прошли слишком большой путь, чтобы отступать. Никто уже не вернётся назад.

Он пошёл вперёд. Граф остановился, оглянулся на устье туннеля, потом — на небо. Он ощущал себя, как одна из тех ракет — человеческой машиной, запущенной по заданной траектории, мчащейся к заранее определённой цели и отозвать которую уже невозможно. Он докурил, бросил окурок и пошёл вперёд, догоняя остальных.

Ночь была ясной. Дорога — пустой. Низко над тёмной полосой леса, далеко над Северным морем, яркий серп луны освещал путь. Теперь, выбравшись из Схевенингена, Граф нажал на газ. Луна, казалось, двигалась вместе с ним. «Frau im Mond» — «Женщина на Луне». Весёлый, слегка эротический символ киностудии, нарисованный на фюзеляже ракет, сопровождал их на всех испытаниях в Пенемюнде. Только при переходе к серийному производству подобные вольности стали невозможны.

Он въехал на окраину Вассенара и сбросил скорость, высматривая поворот. Увидев, притормозил и свернул налево. Его сразу остановил шлагбаум. Из будки вышли эсэсовцы.

Он предъявил удостоверение и пропуск:

— Мне нужно проехать к стартовой площадке.

— Проезд запрещён.

— Это чрезвычайная ситуация.

Один из эсэсовцев рассмеялся:

— Конечно! Если вы пытаетесь попасть в бордель — забудьте.

Другой, с большей симпатией, сказал:

— Оставьте это, доктор. Вы ничем не поможете.

Откуда-то из леса донеслась длинная очередь из пулемёта — секунд пятнадцать-двадцать. Эсэсовцы обернулись. Полминуты — тишина. Потом — ещё одна, короче, и затем — полдюжины одиночных выстрелов.

Граф опустил лоб на обод руля. Охранники вернулись в будку. Он так и сидел, чувствуя, как дрожь холостого хода передаётся в голову, а потом с усталостью включил заднюю передачу и повернул обратно.

16

Кэй проснулась, выключила будильник, перевернулась и взглянула на другую сторону кровати. Было слишком темно, чтобы разглядеть, остался ли он. Она протянула руку под одеяло, ощупала матрас. Холодный. Значит, он ушёл уже какое-то время назад. Она не помнила, как он уходил.

Обнажённая, она выбралась из-под одеяла и, нащупывая стену, добралась до выключателя. В комнате царил беспорядок, говорящий сам за себя. Её туфли, пальто и пиджак лежали кучей у двери; рубашка и юбка валялись у изножья кровати; бельё и чулки были разбросаны по покрывалу вместе с галстуком, который он долго пытался развязать — последняя вещь, что осталась на ней. Кэй обошла комнату, собирая всё по частям. В ванной она сполоснула лицо и шею ледяной водой и посмотрела на себя в зеркало.

Он был нежным, страстным, взволнованным. Один раз, когда она издала звук, он прикрыл ей рот рукой и замер, прислушиваясь к потолку. Над головой скрипнули половицы.