– И что? Тогда все больные поголовно должны бросаться на родных и знакомых, раз никаких запретов нет. Но это же не так!

– Не так. И знаешь почему? Потому что при альцгеймере разрушается вся психика, в целом. Ты же видел их мозг! Мы с нашим Re-cognize смогли восстановить психику – но частично! Самые тонкие механизмы, механизмы социальных связей и морали, не восстанавливаются.

– То есть после препарата пациенты возвращаются к жизни, но…

– Да, возвращаются, но с разрушенной системой социального контроля. Мы лечим болезнь, а не ее последствия.

– Это невозможно доказать.

– Допустим, эти люди и до альцгеймера были склонны к разрушению. Во время болезни они не в состоянии с этим разобраться, и даже если возникает позыв к насилию, они про него тут же забывают. А вдруг альцгеймер – это очередной мудрый ход эволюции? Альцгеймер – как мокрое одеяло для мозга. Болезнь не только уродует личность, но и утихомиривает, приглушает изначальную агрессию, про которую больной, вполне возможно, и сам знать не знал. А что делает наш препарат? Он восстанавливает функции микроглии. А микроглия, очнувшись, тут же обнаруживает это отвратительное, на ее вкус, мокрое одеяло и рвет его на куски.

– Да ладно… Мозг работает не так примитивно.

– Подумай о гомосексуальности, – продолжил Адам. – Бог создал Адама и Еву, а не Адама и Стива, к примеру. Ген гомосексуальности должен бы давно исчезнуть, потому что эволюция – это в первую очередь забота о потомстве. Но оказалось, что такие отклонения идут на пользу сообществу. Селекция Кина.

Дэвид молчал, но Адаму было ясно, что шеф внимательно его слушает.

– Что-то такое в них было и до того, потому мы и имеем дело с отдельными случаями. У Люийе изменен цвет крючковидного пучка проводящей системы мозга. Почему? Откуда что взялось? А вполне возможно, есть и другие показатели, которые мы просто-напросто не замечаем. Что-то с дофамином, с миндалевидным телом. Какие-то участки, регулирующие темперамент. И тут является дедушка Альцгеймер и стирает все, как ластиком. А мы оживляем мозг! А заодно и то, что оживлять бы не следовало, те тайные страсти, на которые наложила вето болезнь.

Дэвид несколько секунд смотрел ошарашенно, потом внезапно захохотал.

– Ну у тебя и фантазия, Адам! Блестяще! Но у нас нет ничего, что подтверждало бы твою теорию.

– Нет – так будет. Я найду.

– Отлично! Сделай одолжение, найди.

Шутка, конечно, но мирная и вполне доброжелательная. Адам ожидал другого – возмущения, требования отбросить глубокомысленные и недоказуемые идеи и вернуться к работе.

– Кстати, раз уж мы с тобой на связи, – продолжил Дэвид. – Двадцать пятого суд над Зельцером. Заваруха будет та еще. Они обожают выставлять этого несчастного в виде пугала. Вот, смотрите, к чему приводит… и так далее. С тобой они тоже намерены поговорить.

– Почему со мной? Ты и поговори. Тебе же нравится свет рампы.

– Если они спросят тебя…

– Кто – они? Я во Франции. Ты, случайно, не забыл?

– Вот французы и спросят.

– Им наплевать.

– Сомневаюсь.

– То есть ты хочешь предупредить меня, чтобы я держал рот на замке?

– Нет… то есть да. То есть нет.