Селия подняла руку – подождите, не фантазируйте, ребята.

– Но протокол-то вскрытия мы получим?

– Можем и сам труп получить, только что нам это даст? – мрачно фыркнул Эндрю. – Голова нам нужна, голова!

– Хоть что-то…

– Идиоты! Имбецилы! – в сотый раз повторил Эндрю и замолк.

Эсте тоже подняла руку, как школьница:

– Психологический портрет. Я вчера подумала – хорошо бы пройти по тем тестам, что парни и девушки проходят при призыве в армию.

Селия пожала плечами:

– Все эти тесты не более чем автопортреты. Мы же не проводим большую пятерку у наших больных.

Пятифакторная модель, или, как ее называют специалисты, большая пятерка, – психологический тест для определения типа личности. Его используют, чтобы выявить психопатию или нарциссистские отклонения.

– Еще есть рисунки, и мы могли… – начала было Эсте, но Эндрю ее оборвал:

– Рисунки? О господи!

Ничего объяснять не стал, но все и так поняли. Да, Ньюмэн что-то там рисовал, но доктор Нгуен вовсе не склонен обсуждать странные, хотя иной раз довольно изящные психологические теории. Дэвид называет их “альтернативными”.

Селия покосилась на Эсте – не обиделась ли? Похоже, нет, уже начала привыкать к холерическим выходкам доктора Нгуена.

Эндрю, не переставая бормотать ругательства, выскочил из комнаты. Селия вздохнула. Она прекрасно понимала его состояние. Никакой протокол, никакие опросы, никакие картинки не дадут им информацию о состоянии мозга. Мозг превращен в кашу. Они никогда не узнают, что толкнуло Фреда Ньюмэна на дикое, необъяснимое преступление.

* * *

Дэвид Мерино жил как в тумане – мерцающем, разноцветном тумане. Бостон представлялся ему самым красивым городом на планете. Даже не город, а экранизация города – все эти газовые фонари, канализационные люки позапрошлого века, статные, но удивительным образом соответствующие масштабу человека дома красного кирпича будто сняты гениальным оператором. Розовые лепестки отцветающих вишен на газоне. И вода, вода… Он часто подходил ночью к окну – посмотреть на игру отражений топовых и бортовых огней бесчисленных корабликов, отважно пересекающих лунную дорожку. И Селия, конечно, Селия, Селия… Как будто мы искали друг друга всю жизнь, решил он и тут же улыбнулся – даже формулировки стали похожи на клише из любовных романов. Но, по сути, так оно и было. Иной раз она заканчивала его мысль еще до того, как он успевал ее сформулировать.

Бесконечные похороны жертв взбесившихся добровольцев – в той или иной степени их вина. В какой степени? В чем их вина? Впрочем, почему вина? Вина – следствие намерения. Непреднамеренная вина – тоже, конечно, вина, но единицы измерения совершенно другие. Уж у них-то точно не было намерения кого-то убить. Тогда вот так: в чем их просчет? Проект словно и не начинался, застрял на первой клетке, как в играх-бродилках. Нет, не застрял – вернулся. Несколько раз выпадали шестерки, уже мерещилась победа – и на тебе. Угодили на клетку, где сгорают все достижения.

Единственное утешение – Селия.

Они прошли вдоль реки до Гарвардской площади – ей хотелось показать ему кафе на боковой улочке, откуда видна чугунная вязь знаменитых университетских ворот. Еще одно отличие от Нью-Йорка – повсюду уличные музыканты и книжные лотки. Кэмбридж битком набит патлатыми революционерами и толстыми, умными книжками. Отсюда Манхэттен кажется бездушной синтетической кулисой. Дэвид мог бы оставаться здесь месяцами. Да что уж там – всю жизнь.

Селия потягивала ледяной кофе.

– Ты очаровательна со своей соломинкой. Больше семнадцати не дашь.