Сказал, чтобы утешить. Сейчас все выглядит печально – лабораторию могут вообще закрыть. И даже если не закроют, препарат все равно запрещено использовать в течение года. Год и один день – так написано в предписании.

В Бостоне начался суд над Эриком Зельцером. Приговор будет вынесен не только ему – им всем.

И как раз сейчас по местному радио передают репортаж из зала суда. Селия прикрутила звук и покосилась на отца – ему ни к чему это слышать. Но Тед сидел с закрытыми глазами.

– Папа? Ты спишь? Как ты?

– Живу пока.

Она улыбнулась этой фирменной формуле.

– Поспи, если хочешь.

– Ты с ума сошла, Тыквочка! Проспать свободу? В истории таких примеров пруд пруди. Р-раз! – и проспал.

– Можем остановиться и выпить кофе.

– Следи за дорогой. – Тед притворно нахмурил брови. – Нечего обо мне беспокоиться.

– Ладно, – покорно согласилась Селия.

Легко говорить – нечего беспокоиться. На предыдущей остановке она заказала черничные оладьи с кленовым сиропом и взбитыми сливками, но отец почти не притронулся к еде. Вид довольный, но не сказать чтобы прыгал от радости. Ей все время мерещилось мрачное здание Портлендского медицинского центра. Никто из интернированных не имеет права его покидать, причем решение принято даже не властями Мэна, а на федеральном уровне. А если она превысит скорость и их остановит полиция? Вдруг он в каком-то регистре? Правда, у пассажиров документы вроде бы не проверяют, но кто их знает… Распознавание лиц и все такое.

Она заставляла себя не думать о будущем.

Дэвид сказал, что их затея не так опасна, как кажется. Даже Беньямин согласился, хотя у него даже нет американского гражданства. Ему-то и в самом деле могут грозить серьезные неприятности, а с другой стороны – да, стариков свезли в Портленд, чтобы держать под присмотром, но это все же не тюрьма. И даже Нгуен не возражал. В конце концов, ее “присмотр” ничем не хуже, даже лучше и профессиональнее, чем в этом медицинском центре. Ясно же, что дочь, к тому же врач, раньше других заметит подозрительные отклонения в поведении отца.

Конечно, Селии было стыдно – стольких людей вынудила врать! Она уже решила для себя: все. Больше никакого вранья. Придется уйти из лаборатории – что ж, значит, так тому и быть.

В который раз вспомнила бабушку. Под конец Селия навещала ее в доме престарелых довольно часто. Пела ей детские песенки, изображая руками то карабкающегося по стене паучка, то спешащую в норку мышку. Когда проглядывало солнце и высыхали дождевые потеки на окнах, бабушка улыбалась и говорила “солнышко” – последнее оставшееся в ее лексиконе слово. А умерла она темным декабрьским утром, когда солнце не появлялось уже несколько недель. Неудивительно – она была человеком солнца. И папа такой же – жить не может без света.

В конце жизни бабушка вновь превратилась в ребенка. В младенца без будущего. Собственно, самое печальное в жизни – неумолимость движения к концу. Человек все быстрее и быстрее скользит по обледеневшему откосу с постоянно увеличивающейся крутизной, но его способность думать, решать и радоваться остается при нем, хотя и заметно ослабевает. А болезнь Альцгеймера затаптывает все: и радость, и горе, и смысл.

Селия до последнего держала ее руку, пока внезапно не появилось солнце – впервые за весь декабрь. Пришла в голову нелепая мысль: если бы бабушка дождалась солнца, она могла бы жить еще долго. И дала себе слово посвятить жизнь борьбе с этой жуткой болезнью. Это ее призвание.

Призвание. Со всеми последствиями, которые влечет за собой это загадочное слово. Упорство, жертвенность, эгоизм.

Если отцу нужно солнце – она станет его солнцем.