Хотел сказать что-то князь Репнин, но и его перебил Круи:

— Всем стоять свой мест.

Командиры расходились, не удовлетворенные советом: «всем стоять свой мест».

Неожиданно повалил густой снег, и именно под прикрытием его шведы ударили в центре, сразу захватив там пушки. Началась беспорядочная стрельба, засвистели пули.

И тут кто-то закричал: «Немцы нас предали! Бей немцев!» Крик этот был подхвачен сотнями глоток. Никто не слушал офицеров, началась паника, быстро охватившая рекрутские полки, никогда еще не видевшие боя, не успевшие выучиться толком стрелять.

Почувствовав, что теряет нити управления, герцог фон Круи вскричал по-французски: «Пусть сам черт дерется с такими солдатами!» — и бросился вместе с адъютантами в сторону шведов. За ним последовали и офицеры, которых он привез из Австрии.

Менее чем через полчаса фон Круи предстал перед Карлом XII. Картинно вынув шпагу, положил ее перед королем, молвив проникновенно:

— На милость победителя.

— Кто вы? — спросил Карл.

— Я, ваше величество, несчастный командующий этого стада, герцог фон Круи.

— Ну что ж, герцог, прикажите вашему стаду сложить оружие.

— Оно уже не подвластно мне, ваше величество. Но со мной пришли почти все офицеры.

— Хорошо, герцог. Я ценю вашу услугу. Скажите же, где у вас самое слабое звено?

— Правее вашего первого удара, ваше величество. Там стоят рекруты, вчерашние крестьяне, они толком и стрелять не умеют.

Обезглавленная в самом начале боя армия, которую к тому же предали офицеры, кинулась к единственному мосту густой обезумевшей массой: «Спасайся, ребята!»

Автомона Головина, пытавшегося остановить этот поток бегущих, стоптали и едва не убили, признав в нем офицера. Лишь крик его адъютанта «Он русский!» спас ему жизнь.

Видя, что пехота ломится на мост, казаки начали соскакивать с коней и вести их в реку. Вода была холодная, даже кони вздрагивали, вступая в нее.

К Шереметеву подскакал Савелов:

— Борис Петрович, что стоим? Ваш фон вместе со штабом сдался королю.

— Врешь, сукин сын!

— Ей-богу, Борис Петрович, я сам видел, как он бежал с офицерами через фашины к шведам.

И Шереметев повернул к реке, тем более что его казаки давно уже митусились на ее свинцовых водах, уплывая на спасительный правый берег. Ржали кони, кто-то тонул, барахтаясь и моля о помощи, на которую вряд ли можно было рассчитывать в этой сутолоке всеобщего бега и страха.

У самой воды Борис Петрович соскочил с коня, перекрестился, сказал своему любимцу:

— Ну, Воронко, выноси, друг!

Ледяная вода словно обручем сдавила грудь, перехватила дыхание. Воронко, вскидывая высоко голову, похрапывая и кося на хозяина сизый глаз, перебирал под водой мощными копытами, плыл, как бежал бы и по земле. Боярин онемевшей правой рукой держался за седло, пытаясь левой огребаться, чувствуя, что вот-вот упустит скользкую луку седла. Упустит и мгновенно пойдет ко дну, весь напитанный, набрякший ледяной водой. Он не помнил, когда упустил седло, лишь услышал рядом крик:

— Имайся за хвост! За хвост!

Обеспамятевшего боярина выволок на берег казак Донцов. Придя в чувство, Борис Петрович увидел близко его лицо, мокрое, с обвисшими усами.

— Авдей.

— Слава Богу, жив боярин. Было-к ко дну не ушел.

— Воронко? Где Воронко?

— Воронко жив, вон стоит отряхивается. Я ж тебе кричал: имайся за хвост. Пошто не слушал?

Борис Петрович сел, его мутило. Все тело дрожало как осиновый лист. Он увидел на воде много голов, барахтающихся, плывущих людей. Но чего-то не хватало глазу.