— Вот-вот. В самую точку.

— Но два миллиарда долларов? Их отмывать придется целую вечность, разве не так?

— Зависит от способов отмывания. В электронной стиральной машине их можно отмыть за пару секунд.

— То есть как это?

— А телеграфными переводами. Ежедневно туда-сюда через иностранные банки переводятся триллионы баксов. Триллионы, не миллиарды даже, усекли, Катков? И при этом каждый занюханный цент проходит через огромное компьютерное устройство в Манхэттене, которое называется УЦСМП.

— Это, как я понимаю, сокращение…

— Верно. Сокращенное название Учетного центра системы межбанковских платежей. У них там всяких электронных штучек-дрючек побольше, чем в ЦРУ и КГБ, вместе взятых: разные коды, шифры, периферийные системы, защитные системы и свыше сотни прямых телефонных линий связи с сотрудничающими банками. Из каждых шести долларов, находящихся в обороте в нашей экономике, по меньшей мере пять прокручиваются через этот центр, не говоря уже о восьмидесяти процентах всемирных платежей, а при регистрации их приходится платить всего восемнадцать центов за операцию.

— И наличку тоже переводят по телеграфу?

Скотто лишь снисходительно улыбнулась:

— Еще как и несмотря на сумму.

— Иначе говоря, в принципе, есть возможность перевести телеграфом все два миллиарда долларов в любую точку мира всего за восемнадцать центов?

— Только прежде всего нужно зарегистрировать перевод в системе межбанковских платежей.

— Значит, несмотря на все предусмотренные процедуры регистрации, как я понимаю, пока еще нельзя отличить грязные деньги от чистых?

— По одному только факту телеграфного перевода таких возможностей нет. Банкиры, они как-то определяют. К сожалению, те учреждения, которые на это способны, меньше всех в этом заинтересованы.

— Потому что они имеют от этого навар?

— Не только навар, но буквально жиреют и наживаются на этом деле. За перевод берут от семи до десяти процентов.

Мы проехали еще четыре часа, температура и влажность воздуха с каждым часом повышались, чаще встречались и станции: Палм-Бич, Бока-Ратон, Помпано, Форт-Лодердейл. Далеко за полдень наконец-то показалась вереница высотных отелей, стоящих у самой кромки залива Бискен-Бей. Их разноцветные фасады купались в теплых лучах заходящего солнца и казались обсыпанными сахарной пудрой. Длинные узкие мосты, которые Скотто назвала пешеходными мостками, соединяли узкую полоску песчаных островков с материком.

Поезд стал замедлять ход, потом нырнул в короткий туннель и вынырнул на конечной сортировочной станции в северо-восточной части Майами. Все пути были забиты длинными товарными и пассажирскими составами. Маневровые тепловозы-тягачи выискивали нужные вагоны и платформы. Между ними ловко шныряли сцепщики и смазчики, проверяя колесные пары, буксы и сцепку.

Мы со Скотто собрали своп пожитки и приготовились прыгать из вагона, когда поезд остановится, но он, похоже, и не собирался сбавлять ход. Вместо того чтобы проскочить ряд стрелок и встать где-нибудь на запасный путь или податься в тупик, он как ехал, так и продолжал ехать вперед и вперед, переходя с одного пути на другой. Мы обменялись настороженными взглядами, понимая, что нечего ждать его остановки, — как мы и опасались, поезд заехал на станцию с одного конца, а выскочит с другого.

— Куда, черт бы его побрал, он несется? — проворчала Скотто, в ее голосе одновременно чувствовались и усталость, и раздражение.

— Может, где-то есть другая товарная станция?

— Ага, дожидайся другой, как же, — выпалила она и со злостью поддала ногой свою туристскую сумку.

Наш длинный товарняк двигался по кварталам города, напоминавшим мне район восточного Балтимора, пересекая под мостами и туннелями другие магистральные, местные, маневровые и сортировочные пути — все вместе они представляли гигантский железнодорожный узел.