— Это напоминает Германию 30-х годов.

— Удачное сравнение.

— Стало быть, опасность в том, что люди свяжут свою судьбу с любым политиком, который сумеет убедить, что при нем они заживут лучшей жизнью.

— Ситуация еще хуже, чем вы представляете. Опасность еще в другом: люди помнят, что при Брежневе дела шли лучше — они сами тому свидетели, — и приходят к выводу, что материальное благополучие дороже всяких свобод.

— Да бросьте вы. Разве при Брежневе вы бы приехали сюда и сидели здесь, как сейчас сидите?

— Разумеется, нет.

— И сейчас вы можете эмигрировать куда захотите. Верно ведь?

— Если бы захотел.

— Будто бы вы никогда не помышляли об отъезде? Чтобы начать новую жизнь в другом месте? В Израиле, к примеру, или на Брайтон-бич…

— Только об этом и мечтал!

Скотто рассмеялась и пошла к себе в номер сменить полотенце на голове. А по телевизору я увидел многотысячную демонстрацию на Красной площади.

Судя по фирменному знаку Си-эн-эн, это была прямая передача. Прямая ли для меня? Я находился столь далеко от Красной площади, что не ощущал себя ее участником. Все на экране пронеслось так быстро, что я не успел даже понять, что увидел. В какой-то момент меня охватило желание ринуться в ближайший аэропорт и рвануть в Москву. Но вместо этого я решил позвонить Юрию. Мне нужно было самому прикоснуться к событиям и услышать его бодрый, успокаивающий голос. Я воспользовался укрепленной на аппарате инструкцией и набрал номер его домашнего телефона в Москве. Уже через считанные секунды телефон характерно звякнул, и там, на другом конце провода, дома у Юры раздались звонки. Но к телефону никто не подходил.

— Что, не отвечают? — встревожилась вернувшаяся Скотто.

Я мрачно кивнул и положил трубку.

— Разница во времени с Москвой восемь часов, верно? — уточнил я.

Она посмотрела на часы и согласно кивнула.

— Сейчас в Москве два часа ночи.

— Ничего не понимаю. На него это не похоже. Ночью Юрий всегда бывает дома.

— А может, он на этой демонстрации?

— Юрий-то? Сомневаюсь.

— Его не интересуют реформы?

— Еще как интересуют, он по самое горло занят ими. Из ученых вообще получались самые крутые диссиденты.

— Почему же из них?

— Потому что они ищут правду…

— Может, он и пошел ее отыскивать?

— …и не терпят всякую пропагандистскую дребедень. Юрий — экономист, тихоня по натуре, на рожон не лезет, держится в тени. По субботам ездит проведать мать-старушку.

Она понимающе улыбнулась и предложила:

— Пойдемте поужинаем где-нибудь, а когда вернемся, вы перезвоните ему…

В это время в номере Скотто затрещал телефон, и, не договорив, она заторопилась к себе в номер.

Я сидел, по-прежнему тупо уставившись на экран телевизора, рыская глазами по толпе, надеясь увидеть знакомое лицо Юрия и втайне надеясь на то, что вдруг посчастливится и мелькнет в толпе Вера.

С трудом я осознал, что еще недели не прошло, как я вылетел из Москвы. Казалось, было это давным-давно. Стало мне как-то тоскливо и неуютно. Я подошел к окну. В темноте, вдали за заливом, таинственно мерцали огоньки.

— Джо звонил, — бросила с порога Скотто, отвлекая меня от созерцания огоньков. — Он прилетает сюда завтра.

— Плохо это или: хорошо?

— Как сказать? Он поговорил кое с кем из госдепартамента. Прежде всего там сказали, что «Туристика интернасиональ» — это американская компания.