— А что-нибудь разузнали насчет того человека, который был с Годуновым? — не таясь от нас, спросил он сыщиков.

Они лишь покачали головами — дескать, нет, ничего не известно.

Меня всего так и затрясло. Так они, стало быть, знали, что вместе с Годуновым был кто-то еще? Но фамилию Юрия пока еще не упоминали. Я переждал, а затем как можно равнодушнее, между прочим, спросил:

— Какой там еще человек?

— Интересный вопрос, — ответил Шевченко. — Мы запрашивали список пассажиров, прилетевших на чартерном рейсе самолета «Гольфстрим» сегодня утром. Вот какие сведения мы получили: Рабиноу, Баркин, их сопровождающие, и еще двое, фамилии их не установлены. В паспортном контроле они не регистрировались, очевидно, выезжали за рубеж по подложным паспортам. Пока это единственное, что мы знаем, и то, что один из них Годунов.

— Может, какой-то его пособник? — предположил один из оперативников.

— Может быть, — согласился Шевченко. — Но может быть, и ключевая фигура. Нам это пока неведомо.

Но мне-то ведомо! Я знал, кто он такой, но в то же время не мог раскрыть все карты: фамилию Юрия в «Правде» не называли, его не было на мусоросжигательном заводе, он не появлялся в клубе «Парадиз», в списке пассажиров, прилетевших на самолете «Гольфстрим», его фамилия не значилась. На то должны быть веские причины. Если Годунов выступал в этом деле под прикрытием, как секретный агент, то почему бы и Юрию не быть им? Он тоже мог иметь паспорт на другую фамилию. Как и Годунов, он работает в Министерстве внутренних дел. Проклятье! Я задавал себе те же самые вопросы о Юрии, какие задавал перед этим о Воронцове в самом начале эпопеи. О нем? Или о всей эпопее? Это как посмотреть, в зависимости от обстоятельств. Думаю, это не одно и то же.

— У меня вопрос. Почему мы вдруг заговорили об этих людях?

— А у вас что, в связи с этим возникли какие-то проблемы? — вместо ответа спросил Шевченко раздраженным тоном.

— Да нет никаких проблем, — уклонился я. — Мы следили за деньгами на всем пути их следования, очевидно, не столь важно, кто в этой игре главные заводилы; пока деньги не обнаружены, нет и дела. Это похоже на возбуждение дела об убийстве, когда трупа убитого нет, так ведь?

— Да, он прав, — с решительным апломбом заявила Скотто. — Нет денег — нет и дела. Весь мир считает, что деньги вылетели в трубу. А у нас есть доказательства, что это не так. Мы будем искать тот контейнер и постараемся схватить преступников, какие бы высокие посты они ни занимали. Не арестованы они до сих пор потому, что куда-то скрылись.

Шевченко с неохотой кивнул, переключив внимание на карту Москвы. Мы же без толку ломали голову, пытаясь догадаться, куда делся контейнер, и бросались к телефону при каждом звонке. И тут меня осенило.

— Я знаю, где он может быть.

Две головы сразу насторожились, будто рядом прозвучал выстрел.

— Что? Где?

— По крайней мере, думаю, что он там может быть.

— Говорите же где, мы сейчас туда поедем, — в нетерпении затрясла меня Скотто.

Долго я не отводил от нее взгляда, размышляя, как быть, затем решился:

— Нет-нет. Это сугубо личное дело. Я намерен сделать все самостоятельно, в одиночку.

— Боже мой, Катков! — воскликнула Скотто.

— Ни в коем случае, идиот! — загремел Шевченко. — Давай, выкладывай, что у тебя, или попадешь за решетку за отказ давать показания.

— Боюсь, что свидетельских показаний у меня нет. По правде говоря, есть только смутные подозрения.