— Тебя похитили? Да как он посмел! Мы же…

— Забавного тут ничего нет.

— А я и не шучу. Мы же с ним договорились. Он предоставляет мне эксклюзивное право, а я, так сказать, содействую его продвижению по службе.

— Начальник следственного управления Шевченко, — по слогам, с чувством произнесла Вера. И, показав пальцем на страницы, лежащие на софе, добавила: — Если они не помогут, то и все другое пойдет коту под хвост.

— Написано ведь неплохо, правда?

— Здорово, черт возьми. — Она глубоко вздохнула и в недоумении пожала плечами. — Но я чего-то не понимаю.

— Я полагаю, Шевченко убежден, что мне известен человек, в кого стреляли, и что я об этом напишу.

— Ты всегда говорил, что у тебя есть обязанности, которые мне не по нраву. Теперь я убеждаюсь, что это действительно так.

— Он что, устроил все, чтобы тебя выгнали с работы?

— Нет. Но за два дня прогула мне не заплатят ни копейки.

— А я метался, звонил тебе домой, в милицию. Звонил даже в этот чертов КГБ.

— В директорат безопасности, — поправила она.

— Да как бы эту контору ни называли, для меня она всегда КГБ.

— И то, что меня арестовали, нигде не зафиксировано? Верно?

— Верно.

— Они запрятали меня в медвытрезвитель.

Это тоже была «примета» времени. Чтобы показать, как расширилась сфера личных свобод, изменилась прежняя государственная политика в лечении психических заболеваний, у милиции Москвы отобрали медицинские вытрезвители. Они сразу же стали идеальным местом, куда можно упрятать граждан и нигде не записывать, что они фактически пребывают под стражей.

— После бессонной ночи, когда у меня на глазах подонки общества выблевывали свои мозги, Шевченко битых два часа читал мне нотации по поводу того, что я не имею права раскрывать информацию посторонним лицам.

— Как я рад, что ты ее раскрыла.

Вера уже немного отошла и позволила себе удовлетворенно улыбнуться.

— Тебя радует моя последняя информация, Николай?

— Еще как. За ее счет смогу безбедно прожить целый год.

— Ты уже успел продать ее?

— Да еще с продолжениями.

— Ну давай, давай, говори. Кому же?

— «Правде».

— Неужто «Правде»? Да быть того не может!

— Не смейся. Там Серега теперь главный. Они обещали заплатить полмиллиона.

— Полмиллиона? Фантастика какая-то.

— Торговались упорно, — пояснил я, показав на газетную вырезку из «Нью-йорк таймс мэгэзин», приколотую к доске над столом.

— Знаю я, знаю, — вскричала Вера, отбрасывая мою руку. — Указывать журналисту заранее, как писать очерк или репортаж, — бессмысленная затея. Писать по план-проспекту — тоже ничего нужного не напишешь. Научная книга — это не художественное творчество. Рассказывать людям о своей работе — это не писать книгу. Писать — значит писать. Так вроде говорил литературовед Докторов?

— А ты все неплохо запомнила.

— В творческом деле талдычить как попугай — толку мало.

— Лучше скажи: «Коленька, давай займемся любовью», — шепнул я, прижимаясь к ее груди.

— Может, и скажу.

— Скажи еще: «Раздень меня, Колечка! Брр! Ну раздень». Можешь сказать?

Вера засмущалась и крепко прильнула своими губами к моим. Но вдруг вывернулась из объятий, отпрянула и с укором посмотрела на меня.