— Прежде всего я хотел заполучить твердые доказательства.

— Ну и как? Заполучили? — опасливо спросила она, когда мы прошли большую гостиную и присели около окна.

Помолчав немного и взглянув ей в глаза, я решительно ответил:

— Да. Вы были правы. Он абсолютно не виновен.

— Ну и слава Богу! — с облегчением воскликнула она, озабоченное выражение мигом сошло с ее линя.

— Его убили и не дали ему выполнить свой служебный долг.

Она как-то жалко улыбнулась, потом задумалась.

— Тогда почему же о нем все еще говорят непотребное? Сначала его называли шантажистом, теперь — вдохновителем и организатором всей преступной банды.

— Это для отвода глаз, чтобы выгородить других. Он никогда не был ни тем ни другим, уж поверьте мне, Таня. Ваш отец — честный человек, честный сверх всякой меры, так что стал даже ошибаться.

— И вы напишете об этом?

— Разумеется, напишу.

— Спасибо вам, Николай, — просияла она, — спасибо за все.

Таня встала и пошла в маленькую гардеробную у двери, где сняла с вешалки жакетку. Послышалось какое-то металлическое позвякивание. Я увидел на черной жакетке разноцветные орденские колодки, поблескивающие ордена и медали.

— Сегодня на Красной площади демонстрация, — объяснила Чуркина. — Я пойду туда с детьми. Спасибо вам еще раз. Для меня это будет самый чудесный Первомай.

Внутри у меня все напряглось, лицо вытянулось. Я не мог скрыть недоумения: этот праздник всегда был для меня символом того, что я презирал, — длинные грохочущие колонны танков, ракет, шеренга за шеренгой марширующие солдаты, словно механические роботы, как ненавистные гитлеровские эсэсовцы.

Я не понимал, почему массы охватывает милитаристский угар? И эти гигантские портреты: еврея Маркса, немца Энгельса, по-европейски образованного юриста Ленина. На мавзолее в строгом порядке стоят члены политбюро с сияющими лицами и со скрытой недоброжелательностью и злобой в глазах.

— Вы не одобряете мое намерение, да? — спросила Чуркина.

— Я не одобряю все, что прославляет тиранов и диктаторов.

— Мой отец к таковым не относился. Он был героем минувшей войны, патриотом и вообще человеком с большой буквы.

— И коммунистом к тому же.

— Да, и им тоже. Вы ведь не думаете, что я говорю неправду?

— Наоборот. Я полагаю, очень важно знать правду всему народу.

— О чем вы?

— Правду о 75-х годах тоталитарного режима, репрессий, террора, отрицания неотъемлемых прав человека.

— Но не коммунисты же лишили моего отца прав человека и жизни, верно?

— Да, не они. Тут вы правы. — Не признать этого я тоже не мог.

— А вы знаете, кто это сделал?

— Да, я спрашивал его о вашем отце. Поэтому я так твердо говорю о его невиновности.

Она только искоса глянула на меня.

— Почему же тогда вы не говорите мне его имя? Вы его назовете?

— Не уверен.

— Ничего не понимаю.

— Я полагал, вы бы хотели восстановить доброе имя своего отца?

— Безусловно. Но, кроме того, хотела бы, чтобы тот, кто несет ответственность за его смерть, был бы наказан.

— Человек, который убил его, теперь сам мертв.

— Но я же сказала: тот, кто несет ответственность за его смерть.

— А если я скажу, что это может повредить России?

— Что вы имеете в виду?

— Демократию, вот что.