Спрыгнув со стропил, я поспешил к «Ладе». Чуркина помогла вытащить Рафика, после чего, не говоря ни слова, уехала, подняв в воздух облако всякого мусора. Я перенес Рафика по ступенькам к двери, запор лязгнул, и она открылась.

— Боже мой! — вскрикнула Александра при виде моих рук, перепачканных кровью.

— Кто-то подстрелил его. Думаю, его не следует тащить через приемный покой.

— Лучше бы тащить его прямо в больницу.

— Не могу.

Брови у нее поползли вверх.

— Тебе ничего не нужно знать, — сказал я.

— В таком случае помочь ему я не могу.

— Давай же. Ну, ради Бога, он же умирает, — умолял я и, оттолкнув ее, хотел пронести Рафика в коридор.

— Николай! — крикнула она прямо мне вслед. — Николай, по закону, я обязана сообщать куда следует об огнестрельных ранах.

— Если ты каким-то образом вдруг вспомнишь о них.

— Я не шучу. Не хочу делать ничего противозаконного.

— А я и не прошу. Регистрационная карточка куда-то запропастилась, история болезни потерялась, ассистенты забыли заполнить документы.

Я завернул в перевязочную и положил Рафика на стол под флуоресцентную лампу. Лицо его стало белее белого снега.

— Ну не могу я, — настаивала Александра, машинально беря руку Рафика, чтобы прощупать пульс. — Не имею права.

— Прекрасно. Тогда давай подождем, пока он не умрет, а тогда докладывай что хочешь.

— Да, кажется, ты прав, — согласилась она, сложив губы так обворожительно, что я опять стал балдеть. — Он того и гляди умрет. — Она подняла телефонную трубку и нажала кнопку внутреннего переговорника. — Нина? Я, пожалуй, задержусь тут с одним делом… Ага, сильная головная боль… Да, всех надо переставить… Нет, нет, можешь уйти, когда закончишь. — Положив трубку, она посмотрела на меня и приказала: — Запри дверь.

Я знал, что будет. Не раз видел я ее в действии, проворную, энергичную, точную. Мне всегда казалось, что обращаться с пострадавшими она могла даже с закрытыми глазами. Я запер дверь и отошел в сторонку, а она мигом принесла из врачебного кабинета аптечку первой помощи, поставила ее на тележку, вынула бандаж, бинты и, сорвав с пачки стерильную упаковку, обмакнула бинт в физиологический раствор и повесила на ручку тележки.

Рафик лежал теперь молча, неподвижно, полузакрыв глаза и не обращая внимания на Александру, суетящуюся вокруг него. Она закатала ему рукав рубашки по самое плечо, тревожно прощупывая вену. Не прощупывается.

— Потерял много крови.

— Можно сделать переливание?

— Если бы была кровь. Если бы знать его группу. Если бы иметь…

— А тот раствор, что у тебя?..

— …хоть чуть-чуть плазмы, — продолжала она, не слушая меня и не снимая руку с пульса. — Ее теперь очень трудно достать. Физиологический раствор, конечно, заполнит внутрисосудистый объем, но он не заменит красные кровяные шарики.

Оставив руку Рафика, Александра крепко перетянула ее резиновым жгутом повыше бицепса. На запястье показалась бледная голубоватая жилка. Тогда она вставила в нее зонд, влила в вену раствор и оставила краник открытым. Затем она вихрем метнулась в кабинет, схватила там хирургические перчатки и со скрипом натянула их на руки, после чего сняла с Рафика окровавленную рубашку, чтобы продезинфицировать рану.

— Не понимаю я, Коля, — выговаривала она, счищая с раны и вокруг нее лоскуты от рубашки. — Я не видела тебя целую вечность, а когда наконец увидела, ты, оказывается, со своей дурью вляпался в беду.