– Ой, застеснялся, – улыбнулась Стадникова. – Ты чего, Митя? Ты покрасней еще.

– Слушай, Оль, ну не время сейчас.

Телефонный звонок не дал Ольге ответить.

Она поморщилась и лениво направилась в коридор, к висящему на стене дешевенькому рублевому аппарату, убогость которого была подчеркнута расколотым и трудно проворачивающимся диском.

"Во как звезда жила, – еще раз подумал Митя. – Врагу не пожелаешь".

– Да, – услышал он Олин голос. – Да… Я… В курсе, конечно. Ну да… Держусь… Спасибо, Борис Дмитриевич… Да. Я телефон отключаю. Да. Хорошо. Спасибо вам…

Оля брякнула трубкой и снова вышла на кухню.

– Твой звонил. – Она посмотрела на Матвеева.

– Мой?

– Ну да. Гольцман.

– И чего?

– А ничего. Соболезнования выражает.

– Больше ничего не сказал?

– А что он еще должен был сказать?

– Ну, не знаю. Мало ли? Он мужик с двойным дном.

– О господи, мне сейчас настолько на все это наплевать, Митя. На двойное дно, на все ваши игры.

– Я понимаю.

– Ничего ты не понимаешь. Ни-че-го. – Оля по слогам произнесла последнее слово и опять схватилась за бутылку.

– Митя… – После новой дозы ее голос потеплел. – Митя, если что, сходишь еще?

– Схожу. А надо? Думаешь, стоит?

– Стоит, стоит. У меня сегодня такой день…

– Да, – покачал головой Матвеев, не зная, что сказать.

– "Да", "да", заладил! Пей давай. Дурачок ты, Митя. – Оля первый раз за всю беседу улыбнулась. – Дурачок. Не понимаешь… Я сегодня свою свободу встречаю. Понял? Свободу! Я же сама хотела с собой покончить. Так он меня достал.

Митя слушал Стадникову с возрастающим удивлением.

– Так достал, – продолжала Ольга, – так достал… Сил моих больше не было. Я уже и в самом деле думала – все, жизнь кончена. Вот в этот раз он уехал – я же без копейки осталась. Все пять штук, что он от вас получил… он мне их только показал и сразу дури накупил. Еще хвастался – во, говорил, сколько. Надолго теперь. Теперь, говорил, буду жить без забот. Только руку, говорит, протяни, и все рядом. Гений хуев! Ненавижу! Если бы ты знал, Митя, как я его ненавидела!

Матвеев на этот раз сам взял бутылку и налил себе полный стакан. Водка подошла к концу, и он понял, что ему действительно придется бежать за новой бутылкой.

Стадникова, кажется, не обратила внимания на его манипуляции. Она увлеклась и говорила, все больше распаляясь, вываливая на голову ошеломленного Мити такие интимные подробности, которых он не то чтобы не ожидал услышать от нее, да еще в такой день, – он вообще не думал, что женщина может вот так запросто делиться подобными вещами с посторонним мужчиной, не краснея и ничуть не смущаясь.

– Грязный, вонючий, липкий, потел вечно… Спать с ним – знаешь, как было? Я уже в другую комнату ухожу, вонь стоит рядом с ним такая – не то что заснуть, вздохнуть нельзя. Еще и пердит все время, когда пьяный. Перднет и смеется. Если может еще смеяться, конечно. Как же – мы ведь рок-звезда! Нам ведь ваши плебейские условности чужды. Такой… принц и нищий в одном лице. А изо рта как у него воняло! Даже страшно вообразить себе такое… такой запах, если это вообще можно запахом назвать! Помойка розами пахнет после его пасти. Зубы все гнилые, только черные корни торчат. К врачам боялся идти. Ждал, мудак, пока сами выпадут. А куда они, на хуй, выпадут? Вот я и нюхала столько лет. Он, когда еще на средней дозе был, целоваться лез, любил это дело.