– Зачем – договор? У меня его завещание есть.

– Завещание? Как это? Чтобы Леков завещание писал? Не верится что-то.

– Это я его напрягла. Он, как всегда, в жопу пьяный был. Я и заставила. Что-то меня дернуло, сама не знаю что. Со злости, наверное.

– Как это?

– Да так. Нет, я его не просила завещание писать. Просто начала орать, что он, сука такая, все пропил, проторчал, у нас, знаешь, недели были, когда куска хлеба в доме не оказывалось. И ни копейки денег. Ты знаешь, что это такое – когда ни копейки денег? Не в фигуральном смысле, а в буквальном? Когда мне на жетончик метро приходилось занимать у соседей три рубля? А соседи… – никто из соседей нам уже двери не открывал. Всех он достал, всем должен был. И до сих пор, кажется, половине из них не отдал. Знаешь, у кого полташку, у кого десятку.

– Рублей? – неосторожно спросил Митя.

– Нет, блядь, драхм!

Митя полез в карман, вытащил бумажник и достал из него две сотенные купюры.

– На. Отдай ты им, чтобы не висело. Хватит?

– Положи на стол. Мы им найдем применение, не волнуйся. А соседи подождут. Не столько ждали. Уже, кажется, списали все…

– Нет, нет, Оля, рассчитайся с ними. Нехорошо. У меня деньги есть. Если еще хочешь выпить – не проблема. И вообще…

– Что – вообще? Что – выпить? А жить на что? Выпить – хрен с ним, а жить? Что я завтра жрать буду? Он свалил, я же говорила, – ни копейки мне не оставил. Пять тонн баксов – только показал издали. Сволочь!

– Не надо его ругать, Оля. Такой у него страшный конец был.

– Вполне в его стиле. Я все время чего-то такого и ждала. Обычное для него дело. Сколько раз мы все тут на грани были! То он газ не выключит, отрубится, чайник на огне, вода выкипела, все в дыму… Однажды я совершенно случайно домой явилась, собиралась у Гальки, у подружки моей заночевать, но все же решила зайти, надо было что-то там взять… В квартире дымовая завеса – ни черта не видно. А этот гений храпит. Я все выключила, двери-окна настежь, его схватила, думала – задохнулся. А он…

– Что? – с интересом спросил Матвеев. – Выпьешь еще? Тут осталось.

– Да. Наливай. Так вот – он лежит, храпит. Я его разбудила, то есть не то чтобы разбудила, а с дивана подняла… Он не понимает ни хрена, мычит… Пошел, поблевал минут пятнадцать, очухался, вылезает, мокрый весь, красный, опухший, видел бы, картина маслом… "Выпить у нас есть?" – спрашивает. Вот так. Это еще семечки. Просто дым, и все. А бывало, что и пожар начинался…

– Выпьем, – сказал Матвеев. Он уже стал уставать от слишком красочных описаний лековских подвигов. Со слов Ольги получалось, что гениальный гитарист, автор нескольких, ставшими поистине народными песнями, хитов, был каким-то отвратительным монстром, по сравнению с которым рядовой бомж у помойного бака выглядит вполне приличным, работящим и сообразительным мужичком.

– Один раз, когда уже край был, когда не могу, чувствую – конец, еще день такой жизни, и я на "Пряжке" окажусь, – продолжала Ольга, – я ему говорю: "Ухожу от тебя. Все, гений, живи дальше как знаешь".

– И что?

– А он… Он взял, заперся в комнате, собрал ноты свои в кучу, документы, паспорт, свидетельство о рождении, военный билет, ну, все, что в ящике было, – в кучу сложил посреди комнаты и поджег. Я собираюсь – зима была, одеваюсь, значит.