Поскольку репутация Кудрявцева как человека изысканного, обладающего тонким вкусом и при этом настоящего раблезианца была в Москве очень высока, да и на рекламу своих заведений он не скупился, клиентура, состоявшая на первых порах из тех, кто уже был связан с Романом по линии антиквариата, предъявляла вполне определенные требования.

Народ этот был искушенный, поездивший по свету, весьма состоятельный и привыкший ни в чем себе не отказывать. Для того чтобы их не разочаровать, нужно было дотягивать уровень ресторанов до европейских, и не просто европейских, а очень хороших европейских, что при качестве отечественных продуктов и отечественном же образе мышления официантов, поваров, посудомоек, уборщиц, гардеробщиков, охранников и всех остальных работников было чрезвычайно сложно.

Шеф-поваров Роман Альфредович выписывал из-за границы. Он брал их по контракту и платил очень щедро. Для официантов были устроены специальные курсы, особую подготовку проходил и весь остальной персонал клубов, при которых работали знаменитые в узких кругах богатых гурманов рестораны Кудрявцева.

Дело было само по себе хлопотное, однако еще более тяжелой ношей легла на плечи Романа "тема", без которой не обходился ни один из ночных клубов столицы, а именно – наркотики.

Кудрявцев был человеком широких взглядов и полагал, что не упадет в обморок при виде обторчавшегося подростка на лестничной площадке. Однако судьба устроила так, что именно такого паренька он обнаружил возле двери своей городской квартиры.

Дом, в котором жил Кудрявцев, был добротный, дорогой, на Кутузовском проспекте. Мало того, что подъезд оборудован сейфовой дверью, так еще и милиционер во дворе, в стеклянной будочке, и консьерж в холле возле лифта. Поэтому появление на лестнице, на пятом этаже сталинской девятиэтажки, грязного, словно из помойки вытащенного паренька было для Кудрявцева чуть ли не мистическим откровением.

Роман Альфредович вышел из лифта и увидел… Сначала он подумал, что увидел кучу грязного тряпья, неизвестно кем и зачем наваленного среди облицованных мраморными плитками стен. Но потом, уже идя к своей двери и беззлобно кляня неаккуратность жильцов, Кудрявцев понял, что это никакая не куча тряпок, а вполне живой человек, ребенок, и не просто ребенок, а подросток, которому впору находиться в реанимационном отделении больницы, но только не здесь, не на лестничной площадке, пусть даже очень чистой и со стенами, облицованными мрамором.

Паренек лежал на боку, подтянув к животу ноги. Рядом с ним валялись одноразовый шприц, спичечный коробок и бумажки – "чеки". Мальчишка тихо стонал, тело его подергивалось, он, казалось, хотел что-то сказать, но не мог или не понимал, к кому обратиться.

Кудрявцев наклонился над пареньком, взял его голову двумя руками и повернул к себе.

– Холодно, – лязгая зубами, сказал парень. – Холодно… Одеяло дайте, дяденька.

– Что? Какое одеяло?

– Одеяло. Мамочка… Где я? Холодно… Дайте, пожалуйста, чаю горячего…

– Вставай, друг, – сказал Кудрявцев. – Вставай, там разберемся, чаю тебе или еще чего.

– Не могу, – ответил парень, продолжая стучать зубами. – Не могу… Ноги…

– Что – ноги?

– Ноги отнялись… Где я?

Пареньку на вид было лет двенадцать.

Вавилов вздохнул, открыл дверь своей квартиры и вызвал "скорую".

Бригада приехала очень быстро – видимо, указанный адрес находился у диспетчера в каком-нибудь особом списке. Когда санитар вместе с врачом – молоденькой и очень симпатичной девчонкой – потащили паренька к лифту, тот начал орать так громко и страшно, что Кудрявцев вздрогнул.

– Что это с ним? – спросил он у девушки-врача.