Тут Серов ухмыльнулся, сошел с квартердека и подозвал к себе Teгги Страха Божьего.

    – Ты, Страх, как голландец очухается, тащи его ко мне в каюту. Туда! – Он показал в сторону кормовой надстройки и повернулся к бомбардиру. – Потолкую я с этим ван дер Вейтом. Может, достигнем разумного консенсуса.

    Тегг поглядел на голландского капитана и хмыкнул:

    – А чего с ним толковать? Дождемся ветра, загоним ублюдков на шлюп, и пусть отчаливают на Кюрасао… И свечку в церкви пусть зажгут, что живы остались.

    – Их сорок человек, – сказал Серов.

    – Ну и что?

    – Подумай, Сэмсон, наши люди не могут одновременно стрелять из мушкетов и пушек, управлять парусами и идти на абордаж. Нас слишком мало!

    А тут – сорок опытных мореходов, стрелки, пушкари… Помощь для нас не лишняя. Кто знает, как повернутся дела на Тортуге?

    – Это ты про справедливость и порядок? – Тегг скривился, поглаживая раненую ногу.

    – Про них, Сэмсон, про них. Чем больше людей и пушек и чем калибр у них крупней, тем больше отвалится нам того и другого. Такова жизнь!

    – С этим я спорить не буду. Только, Эндрю, наши голландские хрюшки – из купцов. Зачем им помогать Береговому братству?

    – Возможно, я найду хороший повод. Ром и гром! Точно найду, если ты не против.

    Тегг обернулся и посмотрел на пушки – сощурившись и, видно, прикидывая, как у каждой хлопочет четверка исполнительных голландцев. Потом тряхнул головой:

    – Я не против. Пьют они крепко, и если так же стреляют, можно принять их на довольствие.

    Капитанская каюта, как обычно на парусных судах, располагалась в задней части кормовой надстройки и была довольно просторной – двенадцать футов в ширину, а в длину – все двадцать, от борта до борта. Одна стена с забранными в частый переплет толстыми квадратными стеклами выходила под самый квартердек, три другие переборки, вместе с полом и потолком, были обшиты дубовыми панелями и плашками, в темной поверхности которых тонул пробивавшийся сквозь стекла солнечный свет. Справа высился причудливый стол-кабинет со множеством полок, ящиков и ящичков, слева стояла койка под шерстяным покрывалом; стол и койка были привинчены к полу. Кроме того, имелись кресло, пара массивных табуретов, полдюжины шкафчиков в стенах, а на столе – Библия, подсвечник с тремя свечами и письменный прибор.

    Серов сел в кресло, насупился, скорчил зверскую рожу, потом решил, что лучше всего подойдет выражение лица, с которым он беседовал с клиентами в той, прошлой жизни. В меру суровое, в меру обнадеживающее, отчасти таинственное… Таинственность – это непременно! Детектив без тайны что череп с дырой: все извилины наружу, и каждому видно, что их не больше, чем у обычных людей.

    Минут через пять Страх Божий втащил голландца, придерживая за воротник, и опустил на табурет в точности напротив Серова. Мингер ван дер Вейт казался бледноватым, но с достоинством сложил руки на отвислом чреве и уставился на свой правый сапог. Этот тоскливый взгляд был Серову так близок и понятен, что он, не выдержав, подмигнул Страху:

    – Не в службу, а в дружбу – выпить принеси. Нет сил смотреть, как человек с похмелья мучается.

    Страх жалостно вздохнул, будто ветер прошумел над степью, выскочил вон и тут же вернулся с бутылью, кружками и блюдом неизменной солонины.