Поскрипывая фонарем, Канэван подошел к башне и увидел что-то похожее на большую чернильную тень, отделившуюся от окна и уплывшую в клочьях тумана.

На мгновение он замер, не понимая, что это такое было, не желая верить своим глазам. Но затем услышал шум плотных крыльев и, повернувшись, различил эскадрон летучих мышей, которые с писком возвращались к своему ясеню.

Он успокоенно выдохнул и, войдя в башню, обнаружил, что Библия действительно упала на пол вместе с блокнотом и карандашом. Поставив фонарь и снова устроившись на своем месте, он натянул на ноги плед, подобрал их, чтобы было теплее, и сидел так, глядя на волны тумана, беспорядочно плывущие по старому кладбищу, и последних встревоженных летучих мышей, гуськом пикирующих на дерево.

Он надеялся, что одиночество не сыграет злую шутку с его воображением. Таков был один из капризов беспощадной судьбы Канэвана — чувствуя себя комфортно только среди людей, большую часть времени он проводил один. А в подобных обстоятельствах человек мог возжелать общества самого темного и необъяснимого свойства. Так что он принял твердое решение всеми силами разума противостоять подобным желаниям, как бы они ни были привлекательны.

Вернувшись к Библии — он как раз штудировал Евангелие от Иоанна, — он заметил, что одна страница грубо вырвана.

Ни разум, ни интуиция не предложили ему объяснения.

Глава 5

Тем временем туман, добравшись до Уорристонского кладбища, располагавшегося в другом конце Эдинбурга, стал (как позже напишет Гроувс) «густым, как бульон, который когда-то варила моя незабвенная матушка, только куда холоднее». Плотно закутавшись в шинель, инспектор смотрел под ноги на разрытую могилу и имел все основания вспомнить слова, приписанные полицейским врачом внизу протокола исследования тела Смитона: «Крайне любопытно». Он вздохнул и открыл крышку карманных часов. Не было еще полудня.

Уорристонское кладбище было намного больше и современнее Драмгейтского; оно представляло собой сочетание переплетающихся дорожек и могил, расположенных так же равномерно, как и особняки в Новом городе: готические склепы, правильные романские своды, ионические колонны и греческие урны в четком, почтительном порядке. В треугольнике кладбища, отрезанного от основной его территории насыпью Эдинбургско-Лейтской железной дороги, возле бурлящего Лейта, стояли Гроувс, Прингл, несколько констеблей из Стокбриджа, расстроенный фотограф и полный дурных предчувствий смотритель, который не мог отвести глаз от варварски извлеченного из земли тела полковника Горацио Маннока — христианина и солдата.

Кто-то вытащил из гроба высохшие останки полковника в алом камзоле, поблекшем берете с перьями и клетчатой юбке моряков Хайленда с впечатляющим набором медалей и бляшек на груди и с такой силой хряпнул о землю, что голова неестественно вывернулась и пустыми глазницами уставилась куда-то мимо сапог Гроувса на расстелившуюся землю. Грудь давно ввалилась, камзол полинял, ноги свисали в наспех разрытую могилу. Дрозды на соседних ветвях терпеливо ждали, когда им представится возможность сделать налет на потревоженную землю.

Прингл, как всегда, был информативен:

— Вроде бы он принимал участие в Кафрских войнах и воевал в Крыму, сэр. Владел землей — он был пятнадцатым или что-то около того владельцем Стретре.