Под сильным впечатлением от речи главного констебля, исполнившись приключенческого духа и все время думая о трех пунктах, упомянутых профессором Уитти после беглого осмотра тела Смитона, Гроувс тут же вернулся в университет. Убийца должен быть человеком невероятной силы. Или животным. Или сочетанием того и другого.

Он отобрал для допросов тех знакомых Смитона, которые отличались внушительным ростом, весом и бесспорной физической силой, а также тех, кого его сверхъестественная проницательность сочла тесно связанными с животным миром. Особенно поразил Гроувса один студент, которого он заметил еще раньше, — черный, как гудрон, в нелепой юбке горцев. Гроувс поздравил себя с тем, что всегда отдавал должное неимоверной силе представителей негроидной расы и не мог заставить себя испытывать к ним неприязнь, в то время как многие были ослеплены злостными наветами. Он же, читая в газетах о мятежах зулусов, которые чуть было не раздавили великолепно вооруженную британскую армию, часто в восхищении приподымал воображаемую шляпу. И потому, разыскав чернокожего студента-богослова — Моргана Форсайта, который по законам абсурда прибыл в Эдинбург из Вест-Индии, — посредством пристальных взглядов, усердного сопения, похлопывания блокнотом по бедру инспектор быстро дал понять молодому человеку, что не лыком шит и ничуть не сомневается, что, попробуй он арестовать юношу, тот немедленно задействует свои зверской силы резервы, разорвет притеснителя на части, набросится на него, как гепард, либо реализует свою месть посредством каких-либо тайных сношений с когтистыми и клыкастыми животными, или кто там из представителей фауны населяет территорию самой черной Ямайки.

Однако, к смущению Гроувса, Форсайта вовсе не обеспокоили инсинуации полицейского, студент был неизменно красноречив и вежлив, а кроме того, имел безупречное алиби: он жил у профессора нравственной философии Колдервуда, который мог подтвердить, что в ночь убийства юноша был дома. Гроувс закрыл блокнот и прищурился.

— Я непременно поговорю с профессором Колдервудом, — сказал он, как бы давая понять, что подозревает некий тайный сговор между ними, а может быть, даже и то, что, поскольку со Смитоном покончено, юный негр теперь может обратить взоры на своего благодетеля.

С остальными он говорил рассеянно и с облегчением отправился в зоолабораторию по набивке чучел к профессору естественной истории Мойру. Здесь его подозрение подтвердилось: саблезубый тигр вымер, так что, выдвинув эту версию, профессор Уитти либо пошутил, либо продемонстрировал собственное невежество.

— Но в этом городе множество кошек. Несчастные создания, — прибавил Мойр. — Вряд ли мне нужно напоминать вам об этом.

— Я предпочитаю благородных собак, — сказал Гроувс, вспомнив своего драного полицейского мастифа (на какой-то стадии полицейские дежурили с собаками).

— Я имел в виду диких кошек, — объяснил Мойр. — Хищных кошек. — А поскольку Гроувс все еще не понимал, добавил: — Львов, тигров, если угодно.

— Если вы имеете в виду зверинцы, сэр, то они были закрыты много лет назад.

— Я имею в виду цирковые заведения, дружище, — сказал Мойр и посмотрел на инспектора с нескрываемым любопытством. — Вы хотите сказать, уважаемый, что ни разу не были в цирке?

Гроувс растерялся. Конечно, он знал о существовании городских цирков — в последние годы их стало что-то чересчур много, — но со времен уличного дежурства не испытывал желания заглядывать туда, полагая, что это царство чревовещателей, акробатов и фокусников лучше оставить тем, кто похож на детей.

— Я не сильно ошибусь, если скажу, что в Эдинбурге больше видов диких животных, чем осталось в индийских джунглях, — презрительно усмехнулся профессор Мойр.