Несколько лет назад Прингл был «образованным мальчиком», одним из воспитанных юношей, которым службы города платили за то, что они читали вслух из «Шотландца» подслеповатым старикам, и он все еще как будто декламировал.

— Да, — сказал Гроувс. — Он ведь принадлежал к Епископальной церкви?

— Именно так, сэр. Мне кажется, был очень строгих правил. Не пел, не пил и даже не курил. Вел прямо-таки спартанский образ жизни — об этом можно судить, если позволите предположить, даже по его могиле. — На камне были высечены лишь имя, даты и прозаическая эпитафия. — Забросил свои имущественные дела. Ему принадлежало имение, в котором он почти не бывал, и несколько квартир. Жил то в Эдинбурге, то в Колинтоне. Кажется, у него еще где-то был остров.

Гроувс фыркнул. Он прекрасно знал, что полковник был одним из самых знатных горожан — иначе он не лежал бы здесь. Кроме того, ему не нравилось высокомерие Прингла, у которого было преимущество прекрасной памяти и нескольких лет чтения некрологов родственникам покойных. Но осмотрев некоторое время назад тело, он пребывал в растерянности и не имел ни малейшего желания показаться брюзгой, раздавая налево-направо бесполезные замечания.

— Мы можем предположить, когда был похоронен этот человек? — спросил он смотрителя. — Существуют ли какие-нибудь записи, или что-то можно определить по состоянию тела?

— Мне кажется, — несколько нервозно ответил смотритель, — в этих целях вполне можно воспользоваться надгробием.

И указал на даты: 1802–1872.

Гроувс смиренно повел плечами и мучительно долго пытался справиться с каким-то особенно неприятным помрачением рассудка.

— Да, — сказал он, — но я слышал, что иногда на кладбищах захоронения меняют местами — выкапывают и переносят гробы. Я думал, возможно, злоумышленники пришли не на ту могилу и выкопали не то тело.

— Здесь, в Уорристоне, не переносят гробы, — с достоинством ответил смотритель.

— Прекрасно. Тогда сойдемся на том, что ошибки нет.

И он несколько раз обошел могилу, рассматривая ее со всех сторон, сосредоточенно хмурясь, как будто чем-то недовольный.

— Что, сэр? — спросил Прингл.

— Крайне любопытно, — нараспев произнес Гроувс, щелкнул языком и, поразмыслив, решил этим ограничиться.

Он устал, вот в чем было дело. Он почти не спал последние две ночи, от ответственности и возбуждения у него кружилась голова, он более чем сознавал внимание к делу вышестоящих — говорили, что сам лорд-мэр проявляет повышенный личный интерес, — а также то, что приближается возвращение Воскового Человека. Он чувствовал, какое огромное значение имеют каждое его движение, приказ, решение, тем более что у него никогда не было такого важного дела. Но при всей его неослабной решимости расследование загадочной гибели профессора Смитона до сих пор не дало никаких результатов. Вчера утром главный констебль счел нужным еще раз напомнить ему о нетерпимом характере преступления и — с некоторым смущением, как будто цитируя высокие власти, — подчеркнул традиционную чувствительность Эдинбурга к таким жестокостям и его непереносимость кровопролития. А между тем город был словно замаринован насилием и смертью: аутодафе, охота на ведьм, похищение тел, публичные казни, стихийные бедствия, эпидемии, войны. И когда ссохшаяся между булыжниками кровь набухала от дождя, ее запах пропитывал воздух и будил воспоминания, погребенные намного глубже личных.