— Я иду навстречу.

— Я могу повернуть дело так, что вас высекут. Или повесят, если вы замешаны в преступлении.

И снова в какой-то момент Эвелина не смогла совладать с собой. Она сверкнула на него глазами, как своенравный пес, но тут же опустила голову, ругая себя и кусая губы.

Он никак не мог разобраться в своих чувствах.

— Это все? — услышал он свой голос и сглотнул.

Эвелина подавленно молчала, и вдруг ему показалось, что она сейчас заплачет.

— Иди… тогда идите, сударыня.

Она пошла к двери, опустив голову. Но теперь, при виде ее покорного отступления, Гроувс решил, что недостаточно запугал ее, и, подчиняясь какому-то импульсу, обогнул стол, по непонятной причине испытывая настоятельную потребность до нее дотронуться.

— Еще два слова.

Она остановилась, опершись на ручку двери.

— Я редко встречал людей, похожих на вас, — искренне сказал он, в последний момент отдернув руку. Он вдруг испугался, что она вцепится в него, как рассвирепевшая кошка. — Может быть, вас следует отправить в сумасшедший дом. Но запомните, меня не так-то легко обвести вокруг пальца. Если вы причастны к этим извращенным убийствам и что-то скрываете от меня, то я буду преследовать вас, как свора собак, и, честное слово, не остановлюсь, пока не загоню.

Вспыхнув, она мягко кивнула и пробормотала что-то невразумительное.

— Что вы сказали? — спросил он.

— …Ибо не ведают, что творят, — таинственно закончила она, открыла дверь и вышла.

Он стоял как вкопанный и тяжело дышал; от взрыва эмоций у него кружилась голова, сердце бешено билось. Он повернулся, посмотрел на адское свечение уличного фонаря и почувствовал страстное, похороненное в поколениях семейной трезвости желание сделать глоток виски, чтобы залить находившиеся на грани возгорания нервы.

Фонари Гроувса и Прингла были до краев наполнены парафином. Они уже обшарили стены домов на углу Белгрейв-кресит — тщетно — и теперь осматривали северный фасад церкви Святой Троицы. Была почти полночь, очень темно, и воздух ощетинился всеми предвестниками карающей бури.

Вскоре Прингл нашел послание — два ряда аккуратно нацарапанных букв на стене из тесаного камня под ангелами на витражах.

М U I T N E C O N N I

R O T U C E S R E P

— Вероятно, это оно, сэр, — сообщил он, — но я не узнаю языка.

— Это латынь, — авторитетно сказал Гроувс.

Прингл с сомнением посмотрел на слова, мерцающие в луже света.

— И как их перевести?

— Не знаю. Это не для простого инспектора. — Гроувс опустил фонарь и переписал послание в блокнот.

— Как вы думаете, что все это значит, сэр?

— Да все, что угодно. Может, она сама нацарапала их пару дней назад с намерением ввести нас в заблуждение.

— Не думаю, сэр, — сказал Прингл, прилаживая свой фонарь. — Не могу утверждать с уверенностью, но мне кажется, буквы уже были здесь, когда мы нашли тело профессора Смитона.

— Вы их видели?

— Я думал, они имеют какое-то отношение к церкви, сэр. И кроме того, в них нет никакого смысла.

— Да, — подводя итог, засопел Гроувс. — Это латынь. — Он посмотрел на Белгрейв-кресит, откуда на них, как стая саранчи, надвигалась поднятая ветром листва. — Нам нужно это перевести.

— Священник?

— Я не хочу привлекать Церковь.

— Профессор Уитти, сэр? Он живет на площади Линдох, недалеко отсюда.

— А он что, говорит на латыни?

— После исследования тела Эйнсли он пожелал мне спокойной ночи на латыни, сэр.