— Н-не… надеюсь, нет.

— Но она так похожа на живую.

— Это всего лишь тряпки, — твердо сказала она.

— Которые, увы, никогда не станут чем-то большим, — согласился Макнайт, выходя из комнаты.

— Я должен выразить вам свое несогласие, — сказал Канэван, когда они ступили на скользкую после дождя мостовую.

— Это нотация? — уточнил Макнайт с патологическим, как показалось Канэвану, удовольствием.

— Мне думается, вы были излишне жестким с ней.

— Согласен, я был жестким.

— Тогда я должен добавить, что, к моему прискорбию, вам, кажется, ни капельки не стыдно.

— Глупости, дружище, — сказал Макнайт, снова раскуривая трубку. — Вы заметили ее отчаяние, когда я сообщил, что мы уходим?

— Естественная реакция, я бы сказал. Столько вопросов и ни одного ответа.

Макнайт задул спичку.

— Нет, — сказал он. — Правда заключается в следующем: она хотела, чтобы мы были жесткими и бесцеремонными. Мы и нужны ей для того, чтобы истрепать ее; если угодно — подстегнуть откровение, разрушающее ее изнутри.

— Вы как будто думаете, что она действительно сыграла какую-то роль в убийствах, — фыркнул Канэван.

— О, я в этом не сомневаюсь.

— Вот как? И что же такого она сказала, чем именно навлекла на себя такие обвинения?

— Все.

— Все?

— Вы ее слышали.

По возмущенный ирландец не мог удержаться от расспросов.

— Чего вы хотите? Привести агнца на заклание?

— Привести ее к правде, а все остальное она сделает сама.

— Она ранима, прошу вас не забывать об этом.

— Переменчива, — согласился Макнайт. — Вы обратили внимание, как она все время теребила манжеты? Подозреваю, старалась скрыть шрамы, оставшиеся после попытки самоубийства.

Канэван рассердился.

— Тогда зачем же поворачивать нож в ране? — Он повысил голос, заставив какого-то прохожего удивленно обернуться.

Они дошли до середины Кэндлмейкер-рау. Макнайт остановился и терпеливо посмотрел на друга:

— Мы здесь для того, чтобы обработать рану и удалить из нее яд. У меня, разумеется, нет ни малейшего намерения ранить ее. Наша задача состоит в том, чтобы защитить ее от тех, кто в спешке может преждевременно наброситься на нее, что причинит ей страшную боль; они даже не могут себе представить какую. Если бы я не считал себя своего рода ангелом-хранителем, — он полез в куртку, — я бы не прихватил вот это.

Он вытащил книгу в черном переплете.

— Библия, — недовольно сказал Канэван, беря ее в руки.

— Библия Дуэ. Удивительно похожа на мою.

— Вы взяли ее с полки?

— Когда она отвернулась. Пока ее не нашли другие.

Канэван был в недоумении.

— Взгляните, если угодно, — сказал Макнайт. — От Иоанна, глава восьмая, стих сорок четвертый: «Он был человекоубийца от начала». Не хватает целой страницы.

Канэван отошел на угол, откуда по улице тянулась, как свечи в церкви, цепочка газовых фонарей. В мерцающем свете он пролистал книгу и обнаружил, что страница действительно выдрана — остался только еще один рваный хребет, торчащий из переплета.

— Но это еще не доказывает ее вину, — возразил он, — не больше, чем нашу.

— Да, хотел бы вам верить.

Канэван вздохнул.

— И потом, этот фонарщик, — заметил он.