— Да, хотел бы вам верить.

Канэван вздохнул.

— И потом, этот фонарщик, — заметил он. — Человек, которого она уже опознала как убийцу.

— Ах да, фонарщик, — скептически сказал Макнайт, пропустив вперед полуночный омнибус.

— Вы что, не верите даже в это?

— О, я верю, что ее убежденность вполне реальна. Но что касается самого фонарщика… Я думаю, он всегда был удобным козлом отпущения.

— Вы знаете, кто это?

— Скажем так, у меня есть версия.

Канэван какое-то время размышлял, стоит ли пререкаться дальше, но все-таки не смог сдержать любопытства.

— Кто? — только и спросил он.

Макнайт с упреком прищурился.

— Боже мой, — сказал он, а уличные фонари жутковато вспыхивали, — мне казалось, что вам… что всем это должно быть совершенно очевидно.

Глава 13

Церковь Сент-Эндрю в Корсторфине имела форму старинного, покрытого лиственным орнаментом брига со сводчатыми окнами, укрепленными средниками; ее в семнадцатом веке поставили на холме вышедшие на покой моряки. Надгробия церковного кладбища, где теперь покоился профессор Смитон, украшали суда с парусами, якорями, компасами и секстантами, единственный шпиль венчало какое-то воронье гнездо, а его, в свою очередь, золотой флюгер в форме полностью оснащенной шхуны. Когда Гроувс около десяти часов шагал навстречу гонимым ветром листьям в маленькую церковь, флюгер на резком ветру скрипел и надувал паруса, а заупокойная служба по морякам с «Бен-Невиса», потерпевшего кораблекрушение у Бервика около тридцати лет назад, стоившее жизни половине команды, шла полным ходом.

Он в нетерпении сел на неудобную скамейку в заднем ряду. Инспектор был еще не готов изложить начальству свои растущие подозрения относительно Эвелины, подавление на следствие усиливалось, и это вполне могло толкнуть его за пределы благоразумия, если бы не два обстоятельства: расследование самого шерифа не дало никаких результатов (даже генеральный прокурор заметил, что это тайна, «какой город не видывал со времен колдуна майора Вейра»), a Восковой Человек по-прежнему воздерживался от какого-либо вмешательства и во всеуслышание выражал уверенность в способностях своего коллеги. Гроувс пытался убедить самого себя, что это скорее хорошо, чем плохо, и снова и снова вспоминал мудрость волынщика Макнэба. «Штука в том, — сказал как-то проницательный старик, — что кубок с ядом иногда может оказаться чашей святого Грааля».

Гроувс подвинулся, и скамейка скрипнула, как дверь, ведущая в склеп. Паства состояла из переживших кораблекрушение моряков и просоленных вдов, добросовестно бормочущих молитвы в соответствии с этапами бесконечной службы, которую вел толстый священник с тонким голосом. Беспокойно блуждая по сводчатому потолку, взгляд Гроувса вдруг наткнулся на весьма цветистую фреску с изображением кипящего моря и грозовых облаков, из которых выступала гигантская рука (подпись — «Jehovah»), вытаскивавшая гибнущие суда из пасти огромного черного дракона (подпись — «Persecutio»).

Persecutio. Гроувс уже велел констеблям главного управления порыться в Библии и католических требниках в поисках слов «innocentium persecutor» (паписты по-прежнему использовали во время своей литургии язык римлян, а Эвелина была из них) и теперь подумал: может, это не просто совпадение — ведь профессор Смитон когда-то был священником этого небольшого прихода с его ужасным драконом. Значит, не исключено, что и убийца ходил сюда? Был прихожанином? Сиживал на этой самой скамейке?

Это были воды, в которые Гроувс никогда не думал пускаться. Хотя его убеждение в причастности Эвелины к делу росло, он все еще не мог совместить жестокие убийства с такой хрупкой представительницей слабого пола.