|
А виделось мне, что Обиталище Богов Нездешних, что под колокольный звон под землю опустилось, стоит на своем месте незыблемо. Только вдруг расступаются стены его хрустальные, и выходит оттуда богиня огненнокудрая, только росту в ней – до колена мне. Идет она по улице, а где шажочек сделает, там знак диковинный остается, ну совсем как на стенах Храмовища.
И выходят дети малые, и выкликают худородков, и начинают эти худородки следы читать, словно буквицы, и странные слова у них получаются, смысл коих неведом, а звучание сладостно… – Оттого и сон твой, сосед, что вчера Крокон‑углежог двух своих худородков на растерзание жрецам выдал, да зачтется ему благодать сия! А боги грозные, крови жертвенной напившись, удесятерили свои силы и в смрадную пыль истерли нечестивый паучий колокол, именуемый Открытым Домом, за что и слава им! – Сс‑слава… Да тьфу на тебя, сосед! Гад пещерный и тот детенышей своих на смерть лютую не выдаст. За то и светлы были Боги Нездешние, что и сами никого не карали, и жертв кровавых не требовали! – Ой, поберегись, соседушка, длинно ухо Неусыпных… – Ты донесешь, что ли? А я не говорил! А ты не слыхал! Лепеху до расчетного дня ты у меня просил, а я не дал, вот ты и воззлобился! Иди отседова, тьфу! Темное облако наползает на вечернее тусклое солнце, и мается потемневший город – от мала до велика… – Эрь, паучья ножка, не загнали тебя еще под одеяло до самого утреннего звона? – Если будешь дразниться, Пигун, я перестану по вечерам приползать сюда, к забору. Мать и так думает, что хоронушку я свою убираю… Злая она. Два дня, как пропала Зорь, а ведь с нею все проклятая Апль шушукалась. Как ты думаешь, не зазвала ли Апль мою сестричку за собой в колокольный омут? – Полно тебе глупости повторять! Никто в колокольном омуте не тонет, да и Апль вовсе не там скрылась… Говорили мне плодоносцы‑недоростки: в лес она ушла. Видели ее. Идет, точно в полумраке ощупью, протянув руки, а глаза прикрыты. Побоялись ее окликнуть, думали – ведут ее Боги Спящие. – Ой! Я бы встретила – померла бы от страха! Мне и так ее голос порою чудится, слов не разберу, а вроде – зовет… – Тебе вон и из омута звон чудился… – И не чудился, и вовсе не чудился! На рассветной заре как ударит под самым лугом – по всему омуту вода кругами пойдет, а когда и плеснет на траву. А кто близко подойдет – того в воду затягивает! – Ох, и вруша ты, Эрь! Да если хочешь знать, я в этот омут уже два раза нырял, и ничего. Второй раз вытащил кусочек ленты диковинной, с одной стороны она черная, как дым, а с другой – блестящая, и не то голубая, не то сероватая… Хотел тебе подарить, положил в корзинку с паучьим кормом, а .наутро глядь – и нет ничего. – Ой, Пигун‑болтун, ой не верю… – А моему старшему, Пилану, поверишь? Он зеленую тряпочку из воды вытащил, глядь – это шкурка с руки, да так искусно снята, что можно на свою руку надеть – растягивается и не рвется. Пилан ее надувать вздумал – во надул, больше тыквы. Он эту шкурку в дупле схоронил, и тоже наутро сунулся – пропала! Мы тут кое‑кому порассказывали – есть такой слух, что и другие кое‑что находят. Только не впрок найденное: каждый раз ночью исчезнет, как не бывало. – Ой, Пигун, ой… – А еще в соседнем дворе говорят, будто Рыбляк‑рыбник с самого дна «чужую руку» достал, коей нездешние боги яства свои на куски делили. Только уж не проболтайся, Эрь, – не верю я рыбникам, не богова эта «рука», сами они ее смастерили – нашли комок земли твердой, отливчатой, камнем ее побили‑уплощили… – Ой, Пигун, молчи, такое не то что сотворить – ни сказать, ни выслушать. |
