– Хм… И то верно. А может, еще засуетятся?

Он поерзал круглым задком, устраиваясь поудобнее, наклонился к Инебелу и шепотом, словно Нездешние могли услыхать, доверительно сообщил:

– Никак мне нельзя, чтоб они сейчас исчезали!

Инебел быстро глянул на него, но Арун больше ничего не сказал. Порывшись в двухслойном переднике, он бережно вынул громадный, хорошо пропеченный пласт рыбной запеканки. Могучее чрево горшечника, к которому она была прижата весь вечер, не дало ей остынуть, и из трещин на корочке резко бил запах болотного чеснока. Инебел принял свою половину безбоязненно – присутствие жующего Аруна больше его не смущало.

А за стеной, вокруг костра, тоже ели – снимали с блестящих веточек темные куски, отправляли их в рот, запивали из гладких черных кувшинов. Руки отирали о белые лоскуты – богато жили… Прав, выходит, был маляр.

Арун, увидев сие, изумился, суетливо выгнул и без того круглые брови. Удивительный был сегодня Арун, и учителем не хотелось его называть. Но назавтра его непонятная тревога минет, и снова станет он холодным и насмешливым, словно болотный гад‑хохотун.

– На сына обиделся, – вдруг без всякой связи с предыдущим заметил гончар. – И правильно сделал. Занесся малость мой Сиар. Того не считает, что ему до тебя – как вечернему солнцу до утреннего.

Теперь настала очередь удивиться Инебелу – уж кто‑кто, а он‑то знал, кто подначивал Сиара. Но виду не подал, словно пропустил мимо ушей слова Аруна.

– Ты вот и на меня косо стал поглядывать, – продолжал тот, – а того в разумение не берешь, что ежели по‑моему выйдет, то ведь новая жизнь начнется, но‑ва‑я! По законам новым, праведным. Ты вот сколько отработал, пока жрец верховный тебе бирку выкупную не снял? Год, небось? Пока спину гнул, разлюбить успел. Да не обижайся, я тебе не Сиар, на меня не надо. Я думаю, когда говорю. Много думаю, мальчик ты мой несмышленый. И о тебе тоже.

– Обо мне? – безучастно отозвался Инебел.

– О тебе. У меня большой дом, много взрослых сыновей. Что до чужих – отбою нет, сам видал. И все‑таки мне очень хотелось бы, чтобы ты был со мной. Именно ты.

– Почему?

– Ты – сила, – просто сказал Арун.

– И на что тебе моя сила?

Снова заструился, зажурчал медоносный голосок. Жены с чужих дворов, детишки без счету – много ли детенышу на прокорм надобно? Самую малость. Пока мал, разумеется. А потом все больше да больше. А когда их орава…

Инебел завороженно кивал, и только где‑то в глубине изредка начинало шевелиться недоумение – действительно, во всех домах людей вроде бы и поровну, но там и стар, и млад. А вот у Аруна дряхлые да бесполезные почему‑то не заживаются, хлеб у малых не отнимают. Да и детишки не так уж на шее висят, все к делу приспособлены – кто глину носит, кто месит. И что это нынче гончар прибедняется, на что ему жаловаться?

Но Арун не жаловался. Он упрямо гнул какую‑то свою линию, только Инебелу сил недоставало за Гончаровой мыслью угнаться. Сонмище Нездешних плыло перед глазами в лиловом дыму костра, и белое платье светилось нераскрывшейся кувшинкой…

– Ты говоришь, живые «нечестивцы» в обиталище светлом зарю возглашают? – продолжал Арун. – Ну, ну… Я бы на месте Неусыпных наших так не радовался. Живые «нечестивцы» ведь и вправду могут новый закон объявить. И начнет город расти, улицы длиться, дома возводиться, чтобы всем было от нового закона вольготно и весело. Воды маловато? Озеро рядом. Голодно? А кто это сказал? Вон, на каждом всесожжении – мешок на мешке, и все уже сгнившее, перепрелое. Закрытый Дом от запасов ломится. Это от пригородных пастбищ. А ежели деревья под корень ломать, а не одни только ветки, да корни огнем жидким вытравить, да землю из‑под пожарища разделать – это по всему лесу таких новых полей да пастбищ поразвести можно, два города прокормишь! И мыследейство не запрещать, почему это оно Богам не угодно? Очень даже угодно.