– Да ты ничего не понял! Это же помилование, Кантемирушка, ведь если бы нас решили эвакуировать, то ни о каких трансляциях и речи не было бы! Фу, две горы с плеч…

– С половиной. Потому как из сугубо конфиденциальных источников – учти – никому! – стало известно, что появился седьмой вариант: если ваше пребывание здесь будет признано неперспективным, то весь Колизей с чадами и домочадцами не вернут на Большую Землю, а перебазируют в район Вертолетной. Для вас, собственно, и разницы никакой – трансляция будет вестись из того же города, вы ж его напрямую и не видели.

– Ну, это ты несерьезно, Кантемир. У меня ж какое хозяйство: одни грядки чего стоят, насквозь Кристиниными слезами промочены! Родничок славный, чистый… А что, уже есть решение?

– Ну что ты, Салтан, как ребенок, в самом деле! Разве без тебя будут это решать? Ты, Гамалей, Аделаида – вы еще назаседаетесь, надискутируетесь. Тошно станет. Но пока даже им – ни гу‑гу. Все пока на уровне мнений.

– Чьих мнений? Тебе не кажется, что наше мнение нужно было выслушать в первую очередь?

– Не кажется ли – мне?

– Да, – сказал Абоянцев, – это я уже малость того… От огорчения. Ты прости, Кантемир. Я понимаю, что ты‑то ничего не решаешь. Но и ты меня пойми, ведь это моя последняя экспедиция! Я же старик, Кантемир, меня больше не пошлют. Та‑Кемт – это мое последнее…

– Не срамись, Салтан. Во‑первых, ничего не решено, а во‑вторых, вернешься на базу, будешь заведовать Объединенным институтом истории и развития Та‑Кемта, со всеми его мыследеями и летаргическими богами. Самое стариковское дело. Завидую. Мне вот института не предложат.

– Я тебя замом возьму, – сказал Абоянцев с наигранной веселостью – ему уже было стыдно. – Зам по сбору информации на высших инстанциях – звучит?

– Да уж говорил бы попросту: зам по сплетням. Но я и от такой должности не откажусь. Все лучше, чем совсем без дела. Никогда не думал, что это так страшно – стать стариком…

– Полно, полно, Кантемирушка. Оба мы старые хрычи. Так что непонятно, чего жальче – себя ли, или вот Колизея, последнего моего дома небесного… – Он погладил сухонькими пальцами стекло экрана, и оно отозвалось легким потрескиванием. – Выходит, провалиться ему, бедолаге, под землю, как граду Китежу.

– Китеж под воду ушел, не путай.

– А, склероз. Другой был город какой‑то, не наш Китеж. Мне Гамалей рассказывал. Целый город, провалившийся со всеми обитателями. Да еще и в пасхальную ночь, под звон колоколов. Как бишь его… Не помню. Ничего не помню. И помнить не хочу. Свернуть экспедицию! И какую экспедицию! Кантемир, твой голос в Совете все‑таки один из решающих – ты что, тоже считаешь продолжение эксперимента бесперспективным?

– Напротив. Перспективы налицо. Ты не дослушал. Только… Перспективы‑то совсем не те, на которые мы рассчитывали. То есть мы предусматривали вариант религиозной распри, ты же помнишь, Роборовский предупреждал… Но все‑таки хотелось, чтобы это было побочным эффектом, а не единственным следствием нашего контакта.

– Постой, постой! Я регулярно прослушиваю чуть не половину всех записей, которые вы мне спускаете, и ни разу не уловил даже намеков на какую‑либо ересь. Для возникновения нового религиозного течения требуется немало времени…

– Положим! Кто‑то в свое время заметил, что для подобной операции Лютеру понадобилась всего одна чернильница и одна стопка бумаги – долго ли умеючи? Правда, кемиты – городские кемиты, не храмовые – сплошь безграмотны, да к тому же и фантастически инертны.

– Ну, батюшка мой, жреческая флегматичность тоже потрясающа, это я тебе говорю как крупный профан в истории всех религий.