Абоянцев встрепенулся. Сакраментальная формулировка «что такое дать этим…» подействовала на него как сигнал боевой тревоги – глобальные проекты росли по всем уголкам Колизея, как шампиньоны после дождя, и начисто вышибали его обитателей из рабочего состояния.

– Доброе утро! – зычно проговорил он, стараясь придать своему голосу побольше бодрости и свешивая за перила лопатку бороды. – Позвольте, а Бессловесный где?

Это было уже слишком – громадный сенегалец, как таитянская статуя, возвышался над компактным Сэром Найджелом, специализированным суперпрограммным роботом, использовать которого в кухонных целях было просто безграмотно. С титанирового темечка этого уникального кибернетического индивидуума стекал яичный желток.

– Васька? Да вон, выгон овечий холит, – с неизменной улыбкой отозвалась Макася. – Приспичило ему спозаранку.

Меткаф вместо приветствия выудил из решета очередное яйцо и протянул его Абоянцеву. Размеры яйца были поистине устрашающими.

– Индюк? – коротко спросил Абоянцев.

– Бентамка. Овцы, поросенок – все в норме, – пробасил Меткаф, – и те, что на здешних кормах, и те, что на концентратах. А вот птичье племя разносит, как на дрожжах. Может, оттого в Та‑Кемте и нет крылатого царства?

Та‑Кемт, несмотря на подходящую плотность атмосферы, действительно был бескрылым миром. Птиц здесь не водилось, насекомые – бабочки, стрекозы, пчелы – в лучшем случае совершали спазматические скачки, и то не выше человеческого роста. Это было одной из загадок эволюции. А люди‑то надеялись на акклиматизацию здесь земных пернатых…

– Какой вес? – спросил Абоянцев, протягивая влажно поблескивающее на утреннем солнце яйцо Сэру Найджелу.

– Двести четыре целых, шестьдесят три сотых грамма, мэм, – отвечал робот, едва касаясь предложенного объекта кончиками титанировых пальцев, – несмотря на свою универсальность, он не способен был определить пол собеседника.

– М‑да, – только и сказал Абоянцев. – М‑да…

И даже чуткая Макася не уловила, что это должно было означать: «Мне бы сейчас ваши заботы…»

Он пошел прямо через кухню, потрескивающую вчерашними еловыми ветками, к дверце в колодец – лишь бы ни с кем больше не встречаться. Если и был у него за всю экспедицию тягостный день, так это сегодняшний. Проходя во внутренние отсеки, услышал сверху, со второго этажа, сонное бормотание Гамалея: «И в пасхальную ночь, под звон колоколов, провалился этот город со всеми жителями под землю – бом!.. бом!… бом!.. (на мотив „Вечернего звона“, естественно), – и поросло то место…»

В который раз он уже рассказывает эту легенду? Да еще и с утра пораньше. Тоже своеобразное проявление ностальгии. Абоянцев захлопнул за собой дверцу, пренебрегая внутренним лифтом, полез по запасной лесенке на третий этаж, в аппаратную. Не дойдя одного пролета, услышал очередной чужой разговор. Фырчал Алексаша: «Ну, под наркозом, под гипнозом, в конце концов! Эка невидаль – опалить шкуру, два‑три косметических рубца пострашнее… Вот и готов калека, божий человек. Засылай себе в город, никто и не потребует у него, убогого, чтобы он из своих обожженных конечностей делал лопату или метелку. Ведь элементарно, так почему же не попробовать?» – «Потому и не попробовать, – степенно возражал Наташа, – что так и засыплешься… Дай‑ка тестер… Потому как люди все считанные, из города в город не бегают, тут уж действительно, как в Египте – никаких Юрьевых дней… Теперь изоляшку! К каждому двору жрец определен, он беглого за версту учует».