|
– «Ну, уж кого‑кого, а тутошних жрецов обвести вокруг пальца – это раз плюнуть. Не тот тут жрец. Без фанатизма, без остервенения – ни рыба ни мясо… Давай‑ка тот блок еще почистим для профилактики… Ага, держу. Так вот, дохлая тут религия, скажу я тебе!» – «Это со стороны, Алексаша. Дохлых религий не бывает. Мы еще с ними нахлебаемся». – «Когда? Когда, я тебя спрашиваю? Мы уже пересидели тут все разумные сроки акклиматизации, а там, на Базе, только и ждут, к чему бы придраться, чтобы сыграть отбой! Ты же знаешь на опыте веков, что с течением времени всегда выигрывают перестраховщики, это как в чет и нечет с машиной…»
– Это кто тут с утра пораньше собирается играть с машиной в чет и нечет? – Начальственный рык раскатился по аппаратной прежде, чем сам Абоянцев, воинственно выставив вперед свою бороду, переступил порог. Но где‑то снаружи, по поясу третьего этажа, загрохотали каблуки, – что‑то непривычная походка, отметил начальник. «Абоянцев здесь?.. Был здесь Абоянцев?» – и он не сразу даже узнал голос Аделаиды. Она ворвалась в рубку, лицо в пятнах, выходные туфли на невероятных каблуках (наверное, первое, что попалось) – на босу ногу: – Салтан Абдикович! Я… Там… Я не могу разбудить Кристину. Никак. – Спокойно, голубушка, спокойно! – а левой рукой – знак близнецам, чтобы ни боже мой не включили дальнюю связь. – Как это понимать – не разбудить? – Буквально, Салтан Абдикович, буквально! – Аделаиду нельзя было узнать: обычной манеры растягивать фразы и не кончать их вовсе – как не бывало! – Все‑таки я не понимаю… – Спонтанная летаргия. Если бы наблюдался припадок истерии, то можно было бы предположить разлитое запредельное торможение в коре головного мозга и ближайших подкорковых узлах, но это исключено, равно как и крайнее утомление, гипноз – все эти факторы просто не могли иметь места! – Это опасно? – Пока нет. – Предлагаете эвакуировать на «Рогнеду»? – Пока нет. – Но вы исчерпали все средства? – Пока да. – Что же остается? На рыбьем лице Аделаиды что‑то чуть заметно дрогнуло: – Меткаф. Абоянцев не раздумывал ни секунды – он слишком хорошо знал своих людей и доверял им безоговорочно. Короткий сигнал общего внимания рявкнул одновременно во всех помещениях Колизея – от подвалов колодца до курятника, и вслед за ним раздался голос начальника экспедиции: «Меткаф, срочно на галерею третьего этажа! Меткаф!» Он даже не повторил своего вызова второй раз – знал, что ему не нужно говорить дважды. Меткаф уже ждал на галерее. Аделаида быстро подошла к нему. До Абоянцева только долетало сказанное вполголоса: «…аллергию я исключаю… смывы со стен возьмем позже… асфиксия… постгипнотическое…» Интонации были сплошь отрицательными. – Мне нужна изоляция, – негромко, совсем как и Аделаида, проговорил Меткаф. Абоянцев сделал четкий поворот направо, вытянул руку и нажал клавишу, утопленную в дерево обшивки. Тотчас же зашуршала пленка, падающая сверху, и гнездо Кшисиной комнатки оказалось отделенным от галереи дымчатой подрагивающей стенкой. Меткаф оказался там, внутри. Сейчас, когда еще не настал момент принимать решение ему, как единоличному руководителю всех этих людей, Абоянцев только выслушивал их и, молниеносно оценивая безошибочность требований, выполнял все четко и безупречно. Как робот. Это редкостное качество и входило в число тех достоинств, которые сделали Салтана Абоянцева начальником базы. |
