— Какая именно?

— Шерше ля фам!

Турецкий с сомнением покачал головой:

— Ты мне, Денис, лучше про Францию расскажи. Какая там травма у Калаша во Франции была? Помнится, комментатор по «ящику» о травме говорил.

— Да об этом лучше других Берцуллони знает, как свидетель событий- Я-то — по газетам.

— И его спросим, как уже было обещано. А что газеты сообщали?

Но ответить Денис не успел. Через внутреннюю связь Турецкий был вызван к генеральному.

— Что ж, придется прервать столь полезный для меня ликбез.

— Так еще продолжим, Сан Борисыч! Вы только свистните, я мигом… Должны мы в этом деле разобраться! В память о Калаше!

— Разберемся! — пообещал Турецкий. — Ладно, друзья, мне еще пару строк нужно набросать, прежде чем пред светлы очи предстать. Думаю, вызывают меня в связи с этим делом Калашникова.

Оставшись один, Александр Борисович взял чистый лист бумаги и ручку, записал: «Версии следствия. Первая: имел место человеческий фактор, ошибка пилота или техперсонала, готовящего машину к заезду. Однако если это не несчастный случай, а убийство, тогда второе: умышленно созданная или неустраненная техническая неисправность и как результат — поломка, отказ системы и тому подобное. Третье: диверсия, так как конкуренция на «Формуле» очень высока. Четвертое: причиной всему некая случайность, которая может выявиться только в процессе расследования, или что-то, чего следствие пока, в самом начале пути, не знает…»

Шествуя по длинному коридору здания на Большой Дмитровке, он думал о том, что помимо беседы с олигархом, содержание которой он представлял себе так ясно, словно разговор уже состоялся, необходимо как можно быстрей связаться с тренером погибшего гонщика, Леонардо Берцуллони.

Глава 7

ВНЕДРЕНИЕ

Сегодня, еще только садясь в новую машину «конюшни» «Маньярди», Егор почувствовал, сколь прекрасно это последнее творение европейских инженеров — новая «лошадка» словно стремилась вырваться из-под него, улететь в какую-то немыслимую даль помимо его желания. Но вот воля гонщика и стремление машины полностью совпали. Миг, еще миг — и болид словно совсем перестал касаться земли. Стрелка уверенно перевалила за двести пятьдесят. Можно добавить еще, до конца разгонной прямой у него куча времени, почти десять секунд! Но Егор не стал этого делать — рано. Тем более что он не знает, как эта «лошадка» проявит себя на вираже. Но вот и вход в вираж, сейчас проверим!

Как ни жаль, а скорость надо скидывать — на двухстах пятидесяти вираж не проходят. Не касаясь тормозов, он отдал педаль сцепления и чуть тронул штурвал. Машину понесло боком, сразу запахло жженой резиной — надо же, как сильно горит, резиновая вонь достает даже сквозь фильтр воздухозаборника шлема! Что там со скоростью? Сто десять?

Ну вот и все: машина вышла строго на ось трассы, вираж позади, и можно снова набирать скорость. Отлично ведет себя «лошадка». Наследующем повороте он попробует резать вираж на ста двадцати. Интересно, устоит болид на этот раз?

Улетает назад воздух, становясь вязким, как машинное масло, противно воняя, горит и горит на виражах резина, захлебывается от форсажа двигатель…

Круг, еще круг, еще… Какое дивное ощущение! Будто ты летящая пуля, вернее, даже не пуля, а всесильная рука, мысль, доворачивающая эту пулю в полете, чтобы она попала точно в цель. Что, ерунда? Не может быть такого? Может, должно быть, об этом и речь! Он, сидящий внутри болида, должен быть быстрее этого самого болида, то есть стрелок должен быть быстрее пули… Вот они — минуты его высшего счастья.