|
Вскоре сыграли свадьбу. Венчались в церкви. Все было хорошо, но когда батюшка держал над ее головой венец, показался он ей гирей пудовой. А когда ехали из церкви домой, подол ее свадебного платья попал в колесо экипажа, оторвался и волочился по земле. Кони так мчались, что остановить их не сразу удалось. И услышала она голос с небес: «Не будет у тебя с Лукой жизни! Смирись и не ропщи, Авдотья».
Привидевшийся сон прочно поселился в душе девушки. Она любила Луку страстно, но выходить за него замуж панически боялась. Жила Авдотья в тяжелом предчувствии, все думала, что же сон этот означать может. И предчувствие не обмануло ее. Лука, посланный атаманом в Оренбург, не вернулся. Поехали казаки его искать, но попусту. Тело ее жениха привезли в Сакмарск татары из Сеитовой слободы. Они нашли Луку в кустах у дороги. Высокий, молодой, но окровавленный и без головы. И одежда его, и сапоги… Поняли все сакмарцы, что это их Лука. Мало ли по степи разбойников гуляет, вот и добрались они до казака. В отчаянии Авдотья хотела руки на себя наложить, но греха великого убоялась. Бог жизнь дал, только он и вправе ее забрать. Потихоньку отошла, успокоилась. День и ночь работала дома по хозяйству, чтобы вечером уснуть без памяти. Так и лето прошло, осень наступила… Авдотья и Анисья поравнялись с колодцем, возле которого казачки побросали ведра и коромысла и судачили: — А мне Пелагея–то нынче сказывала, что к Мариуле лечиться ходила, — вещала Маланья Евсеева. — А та карты раскинула и сказала, что Авдошка Комлева в девках не засидится! — Что, аль позарится на нее кто? — не видя Авдотьи и Анисьи, всплеснула руками удивленная до крайности Клавка Дорогина. — Пришлый тот зарится. Кто с барином зараз у Санковых на постой встал. — Это медведяка тот? — ужаснулась Клавка. — Авдошке хотя бы за него теперь зацыпиться. А то до седин в девках останется. У Авдотьи в голове помутилось, и она выронила корзину. Огромного слугу барина, поселившегося у Санковых, она видела лишь однажды, и он показался ей таким страшным. Руки девушки затряслись, как в лихорадке. — Ах ты, колода языкастая! — набросилась на Маланью с кулаками матушка. — Ты только погляди, что твой язык поганый натворил? Анисья указала рукой на бледную как мел дочь: — Ты хоть когда брешешь, то оглядывайся. Не то зенки твои бесстыжие враз повыцарапаю! — Ой–ой–ой! — завопила Маланья, зажав ладонями расцарапанные Анисьей щеки. — Чтоб ты подохла, чума болотная. Я вот… Она нагнулась, подхватила с земли коромысло и набросилась на Анисью: — Сейчас вот отведаешь у меня тумаков вдоволь, паскудница. Я тебе покажу вот, как когтищами царапаться. — Всыпь ей, всыпь, — затараторила Клавка. — Всыпь ей как следует, Малашка! Но Анисья была не из тех, кто отступает просто так. Она подхватила с земли коромысло Дорогиной и отразила удар Маланьи. — Люди до–бры–е-е-е, сюда! — завопила Клавка. — Аниська–то Комлева чокнулась. Ни про что на людей кидается. — У–у–у! — выла Маланья, коромысло которой отлетело в сторону, выбитое Анисьей. — Убивают! Люди–и–и… Проезжавший мимо на коне Иван Григорьев потянул за уздечку и крикнул: — Тпру–у–у, холера. Оставаясь в седле, Григорьев даже и не подумал разнять дерущихся женщин. Он лишь, посмеиваясь в усы, наблюдал за ними и подзадоривал: — Анисья, всыпь–ка ей побольше. Пущай зараз рылом об землю потрется! — А ты чего лупишься, курица мокрая? — не решаясь вступить в драку, закричала на девушку Кланька. — Невеста без места. Яблоко червивое! Авдотья зарыдала, но не ответила на оскорбление. |
