Словно разгневанное, но бессильное божество, Жаклин пожирала Лялю ненавидящими глазами и обдавала ледяным презрением.

Ания не спускала с Жаклин настороженных глаз. Она сидела у изголовья, пытаясь определить, что намеревается предпринять озлобленная хозяйка в отношении юной цыганки.

В комнату вошел Нага, держа в руке бокал, до половины на–полненный красным вином. Он считал, что Жаклин надо немного выпить. Вошедший вместе с ним Вайда нервно теребил пальцами шапку. Его появление вызвало у Жаклин бурю эмоций. Она подняла руку, словно хотела дать ему пощечину, задрожала, ноздри у нее раздулись, на скулах задвигались желваки, а во взгляде вспыхнула лютая ненависть.

— Оставьте нас, Жаклин! — вдруг попросила Ания. — Я сама присмотрю за цыганкой.

Все, кто был в ее комнате, ушли. Однако прежде чем покинуть покои опекаемой девушки, Жаклин залпом выпила из бокала вино и многообещающе улыбнулась.

— Даже если ты придушишь без меня эту мерзавку, я не посчитаю твои действия неприятными и неприличными, девочка моя…

* * *

Выйдя из покоев Ании, Жаклин прошла в свою спальню. При помощи служанок разделась и легла на кровать. Она отпустила прислугу. Остался один Нага, который задернул шторы на окне и зажег стоявшую на прикроватном столике лампу. Желая успокоить хозяйку, он взял ее за руку.

Жаклин смотрела на Нагу, и на ее губах мелькала злобная усмешка. Они молчали. Какие–то слова после всего случившегося были излишни. Впрочем, говорить Жаклин тоже не могла, ей было трудно даже пошевелить губами. Жаклин думала о том, что все люди кругом смешны и ничтожны. Тупые, трусливые людишки… Жизне- ный опыт давно уже научил ее тому, что все люди — ничтожества, жалкие оболочки зла. А какое страшное оскорбление нанесла ей эта грязная цыганка! Но она за это поплатится. Эта бродяжка посмела бросить ей в лицо страшные оскорбительные слова. О, Жаклин еще страшно отомстит ей за это!

Жаклин от природы была чрезвычайно чувствительна, считая себя чуть ли не средоточием вселенной. Она — сильная волей и духом госпожа, которая привыкла руководствоваться только своими настроениями и личными соображениями, не разбирая правых и виноватых, когда что–нибудь или кто–нибудь становится на ее пути. Она всегда считала себя великодушной и справедливой, но прощать обиды она не могла и не умела. Всю свою жизнь она кому–то мстила. Она обвиняла мир во всем, в чем только можно, а сама не испытывала угрызений совести.

Она готова была отречься от Бога и вступить в сговор с самим сатаной, лишь бы он позволил ей сохранить красоту лица и тела, каковыми она обладала сейчас.

Вдруг Жаклин ощутила физическую боль и напряжение в каждом суставе, в каждой жилке. Тяжелое ощущение усиливалось, как только она вспомнила об Архипе. Именно мысль о том, что он для нее может быть потерян, восстанавливала ее против всего человечества и внушала мысли о мести. Но даже образ Архипа лишь смутно мерцал сейчас в сознании Жаклин. Больше всего ее мучило то, что сегодня она потерпела поражение; ее рот с сухими распухшими деснами на–полнился горькой горчичной пылью. Жаклин привыкла командовать и заставлять окружающих беспрекословно исполнять каждое свое желание, каждую прихоть, и теперь для нее была невыносима жестокая очевидность: ведь она поставлена цыганкой на колени. Это терзало Жаклин, ее ненависть к Ляле смешивалась с ненавистью и призрением к Богу, ко всему жалкому человечеству.

После унизительных слов, высказанных жалкой цыганкой, она едва не заплакала, хотя слезы были для нее явлением таким же неестественным, как речь для животных. И все же у Жаклин возникла смутная потребность облегчить горе слезами. Это неслыханно! Впервые она почувствовала себя по–настоящему несчастной, покинутой и ощутила бремя одиночества.