Посреди площади установили мостки, что означало для зевак начало самого интересного. Приставы подхватили первых двух обреченных на правеж казаков, подвели к мосткам и прикрепили руки наказуемых к поручням. Под крики и улюлюканье ожившей толпы приставы спокойно, со знанием дела, «отмерили» каждому из казаков ровно по пятьдесят ударов кнутом. Толпа выла от удовольствия, видя, как спины несчастных покрываются кровавыми рубцами.

В отличие от зевак подвергнутые порке не издали ни одного звука, ни стона. Когда их отвязали от мостков, казаки обнялись, расцеловались и поклонились столу, за которым сидели члены Следственной комиссии.

— Спасибочки за науку, господа офицера! — крикнули они и, повинуясь приказу одного из приставов, отошли в сторону, строя рожицы толпе и лукаво улыбаясь.

«Этих только могила исправит», — подумал, морщась, полковник Неронов.

Все остальные подвергаемые порке казаки, словно заранее сговорившись, проделывали то же самое, чем до колик смешили гогочущую толпу. А когда очередь дошла до Ивана Кирпичникова…

— Ты, гляди, лишнего мне не отвесь! — явно рисуясь перед оренбуржцами, прикрикнул он на пристава. — Всыпь ровно столько, сколько государыня отмерить повелела. Ошибешься — опосля хребет те переломлю!

— Молчать! — закричал руководивший правежом офицер.

Но его крик безнадежно утонул в громком хохоте веселящейся толпы.

— Комедиант чертов, — раздраженно прошептал Неронов и повернулся к писарю: — Ну–ка подчеркни мне его фамилию. Жирной- жирной линией.

К полудню все было закончено. Прощеные и забритые в солдаты казаки, охраняемые конвоем, колоннами двинулись к местам назначения. А поротых казаков вернули обратно в тюрьму, где они должны были дожидаться формирования обоза.

Все члены комиссии, в полном составе, отправились в гостиницу готовиться к отъезду из опостылевшего Оренбурга. За столом на

площади остались лишь капитан Барков и писарь, приводящий в порядок документацию.

— Ты отметку делал, чьи казаки участие принимали? — спросил Барков.

— Так точно! — ответил тот.

— Все были?

— Так точно, все! Форштадтские, илекские, бердские… Только вот сакмарских не было, Александр Васильевич!

— Странно, — нахмурился Барков. — Отписки из Сакмарского городка тоже не было?

— Наверное, нет, — пожал плечами писарь. — Если бы что было, я бы вам доложил в первую очередь, Александр Васильевич!

— Ладно, напиши докладной рапорт об этом губернатору, — сказал, вставая, капитан. — И отдашь его мне.

— Слушаюсь! — ответил писарь.

— Вот и правильно. Только не затягивай. А то переведу из писарей обратно в артиллеристы.

* * *

Около полудня над площадью Сакмарского городка зазвучал церковный колокол. Казачки слушали перезвон плача, а казаки, сняв шапки и крестясь. Прощальный колокольный звон щемящей болью проникал в их души, навевал молчаливую тревогу и печаль…

— Выносят Авдея! — пронесся по толпе робкий шепоток.

Атаман обратился к людям:

— Айдате, казаки, подсобим вынести нашего товаришша!

Люди молча двинулись по ступенькам вверх. Донской и Белов

шагали впереди всех.

— Ой, Авдеюшка мой ненаглядный! — заголосила убитая горем Груня, которую поддерживали Макарка и Никодим.

— Держись, мама, — сказал сын, поддерживая женщину под безвольно свисающую руку.

— Груня, прими соболезнование, — сказал, подойдя к ней, атаман.