Баумфогель под другим углом зрения

Наконец длинный список свидетелей обвинения был исчерпан, и суд приступил к допросу Томаша Саменьского — директора государственного земледельческого хозяйства из-под Легницы. Это был первый из немногочисленных свидетелей защиты.

— Свидетель, что вы можете сообщить суду по этому делу?

— Человек, сидящий на скамье подсудимых, в котором я узнаю Рихарда Баумфогеля, спас мне жизнь, или, если выразиться Иначе, дал шансы её сохранить. Не исключено, что это был минутный каприз шефа брадомского гестапо, который он себе позволил, чтобы утереть нос коллегам в Петркове. Однако факт — вещь упрямая, и я заявляю, что именно Баумфогеля следует благодарить за то, что я нахожусь сегодня здесь, в этом зале.

Заявление Саменьского произвело эффект разорвавшейся бомбы. Публика загудела, и председатель был вынужден прибегнуть к помощи судейского колокольчика, чтобы успокоить страсти.

— Свидетель, поясните, пожалуйста, свои слова.

— Я был кадровым офицером польской армии, — начал рассказывать Саменьский. — Участвовал в сражении под Кутно. После этого сражения был произведён из поручиков в капитаны. Мы стремились пробиться к Варшаве, но потерпели поражение. Сдаваться в плен не хотелось. У какого-то крестьянина я выменял мундир на штатскую одежду. Пробрался в Варшаву и стал подыскивать какую-нибудь работу. Попробовал заняться торговлей, но особых талантов в этом деле не проявил. В то же время активно искал возможность продолжать борьбу с оккупантами.

— Свидетель, вы жили в Варшаве с семьёй?

— В то время я был ещё холостяк. Остановился у родителей. Где-то в декабре или в январе — точно не помню — немцы объявили, что все находящиеся на военной службе офицеры, а также офицеры запаса должны явиться в указанный день на Гданьский вокзал в Варшаве, откуда они будут отправлены в лагеря для военнопленных офицеров. К тем, кто уклонится от выполнения этого предписания, будет применена смертная казнь. Поскольку в руки немцев попали не только домовые книги с фамилиями жильцов, но и военные архивы, они имели в своём распоряжении полный список членов офицерского корпуса. Поэтому надо было уходить в подполье. Обстоятельства сложились для меня счастливо, у меня на руках оказались документы Яна Майорека — взводного из моей роты, который погиб одним из первых после нападения гитлеровской Германии на Польшу. Он пал смертью храбрых в шестом часу утра первого сентября 1939 года. Тогда мы ещё могли устроить ему похороны с воинскими почестями. Я захватил воинскую книжку убитого и его паспорт, чтобы переслать потом семье, проживавшей под Слонимом, но события развивались так стремительно, что сделать это не удалось. С помощью документов Майорека я перевоплотился в него, когда решил исчезнуть из Варшавы. Думаю, сам взводный похвалил бы меня за находчивость.

— Несомненно, — вставил один из заседателей.

— Таким образом, уже будучи Яном Майореком, — продолжал свидетель, — я очутился в Петркове, где начал работать на стекольном заводе «Гортензия». Там вскоре начали создаваться различные конспиративные группы. Я стал членом одной из них. Во время оккупации самой распространённой формой борьбы, к которой прибегали патриоты почти на всех промышленных предприятиях, был саботаж: мы снижали темпы производства, ухудшали качество изделий, задерживали поставки выпускаемой продукции, предназначавшейся для вермахта. В «Гортензии» я проработал два с половиной года. Однажды меня предупредили, что в поле зрения гитлеровцев попала и моя особа, а это уже попахивало арестом. Необходимо было исчезнуть из города, пока не поздно. Перед уходом из Петркова я получил явку партизанского отряда, который формировался в лесах под Каменьском.