Поль сказал, что он не глупый, просто ему плевать. Его не волнует, что о нем думает компания туполобых типов.

Поверила ли я ему, когда он это сказал? Помню, я подумала, что так наверняка лучше всего, как ни верти, — не слушать все эти оскорбления, дать им просто стечь с себя, но задним числом я поняла, что это не сработало. Должно быть, холод проник через все защитные слои в самое сердце Поля. И среди всего этого моя собственная сестра сошлась с Хенриком Шернбергом, самым вредным из них. И она не послала его даже после того, что случилось с Полем. Когда я спросила ее почему, она ответила так, словно мы были едва знакомы: «Сочувствую твоему горю, Франческа». И тут же заявила, что она верит Хенрику, любит его и что другой не может быть виноват в том, что кто-то покончил с собой.

Некоторое время я думала о сестре — о том, как она навещала меня в больнице. В первый свой приход она рыдала, словно бы я уже умерла, а во второй раз, поняв, что я выживу, плакала из-за того, что я распространяю ужасную ложь про ее бойфренда. Я и раньше так делала, заявила она, и напомнила мне, в чем я обвинила старшего брата Эрика Вендта. У меня не было сил ей возражать.

— А Сесилия? — спросила я, когда папа вырулил на трассу. — Что будет с Сесилией?

Папа встретился со мной глазами в зеркале заднего вида и ответил, что с Сесилией ничего не произойдет.

— Не понимаю, как вы можете оставить ее в этой школе.

— Ты беспокоишься не о том, Франческа, — вмешалась мама. — Единственное, о чем тебе сейчас стоит думать, — как поскорее поправиться.

Я ответила, что здорова и просто не понимаю, как можно оставить свою дочь в школе, где…

— Давайте прекратим сейчас эту дискуссию, — сказал папа. — Поговорим о чем-нибудь другом.

У меня не было ни малейшего желания говорить о другом. Мне смертельно надоело, что папа всегда решает, о чем можно говорить, а о чем нет, поэтому я закрыла глаза, притворилась, что сплю, и почувствовала, как по всему телу разливается облегчение от того, что мне не надо возвращаться в школу.

Но сперва нам надо было заехать в «Адамсберг» и забрать мои вещи.

— Пойдем со мной, — предложила мама, когда мы остановились на парковке. — По крайней мере, попрощаешься с Сесилией.

Я покачала головой, потому что мне не хотелось прощаться с Сесилией, к тому же я не хотела бы столкнуться с Хенриком Шернбергом или кем-то из его компании. Если бы такое случилось, то я, возможно, устроила бы сцену. Одна из моих многочисленных проблем состоит в том, что я не умею управлять своими импульсами.

Когда мама и папа ушли, я села на переднее сиденье и взглянула на белую громаду главного здания Адамсбергской школы. Во всем этом месте мне чудилось нечто холодное и неприветливое. Невероятно, как долго я здесь выдержала. Пять лет молилась перед каждым приемом пищи и пела идиотские песни о величии школы. Носила их плохо сидящий пиджак с клювастым орлом на груди, пыталась подстроиться, быть хорошим товарищем и все такое, но если быть до конца честной — я ненавидела это место с самой первой минуты.

Вокруг здания школы располагались корпуса: Маюрен, Тальудден, Норра, и еще Хёгсэтер, который стал моим домом с тех пор, как я попала в эту школу. Над входом в мой корпус красовалась надпись «Esse non videri». «Быть, оставаясь невидимым», — пояснил папа в первый раз, когда мы вошли в ворота школы. Он произнес это так, будто слова звучали красиво, а не зловеще.

В Хёгсэтер я переехала в одиннадцать лет, став самой младшей во всей Адамсбергской школе. Мы с Сесилией должны были пойти в шестой, но нам предстояло учиться в параллельных классах и не жить вместе.