— Вот и хорошо. Я хотел попросить тебя, чтобы ты отвез в карете ее сиятельство к песчаной косе на ближней стороне Коверака, в трех милях отсюда.

— Да, месье.

— Там ты будешь ожидать моих дальнейших приказаний.

— Понимаю, месье.

Дона озадаченно поглядела на Француза. Он подошел к ней вплотную со шпагой в руке.

— Что ты собираешься предпринять? — недоуменно спросила она.

Он медлил с ответом. Глаза его потемнели и больше не смеялись.

— Помнишь наш разговор в бухте этой ночью? — ответил он вопросом на вопрос.

— Да, — кивнула Дона.

— Ты согласилась, что побег для женщины возможен только на один час или на один день, но не навсегда.

— Да.

— Когда сегодня утром Уильям принес мне известие о том, что ты уже не одна, я понял: на смену фантазиям пришла реальность, и бухта больше не будет служить нам убежищем. С этого момента «La Mouette» должна будет плавать в других водах и искать для себя новое укрытие. Но все равно она останется свободной, и люди на ее борту тоже будут свободны, и только хозяин шхуны оказался пленником.

— О чем ты? — не поняла Дона.

— Я говорю о том, что я привязался к тебе, как и ты ко мне. С самого начала я знал, что это произойдет. Когда зимой я лежал в твоей комнате, заложив руки за голову, и смотрел на твой угрюмый портрет, я говорил себе: эта — и никакая другая. Потом ждал, потому что знал — наш час придет.

— А дальше? — спросила Дона.

— Дальше? Дальше я думаю, что ты — легкомысленная и равнодушная ко всему в мире Дона, разыгрывавшая в Лондоне сорванца, — ты тоже знала, что где-то, бог знает где, в какой стране, под каким именем, скрывается тот, кто составляет половину твоей души и тела. Без него ты пропала бы, как былинка, подхваченная ветром.

Дона медленно подошла к нему и приложила свою ладонь к его глазам.

— Все, — проникновенно шепнула она, — все, что ты чувствуешь, — чувствую и я. Я чувствую каждую твою мысль, твое желание, настроение… Но сейчас уже слишком поздно. Мы ничего не можем поделать. Ты и сам говорил мне об этом.

— Я говорил это вчера ночью, — хрипло сказал он. — Тогда мы не ждали ни бед, ни забот. Мы были вместе, и до утра оставалась еще целая вечность. В таком положении мужчина может позволить себе не заглядывать в будущее, потому что настоящее — в его руках. Знаешь, Дона, когда мужчина влюблен, он стремится освободиться от оков этой любви и становится жестоким.

— Да, — подумав, согласилась Дона. — Я знаю. Я всегда знала это. Но не каждая женщина способна на то же самое.

— Нет, далеко не каждая. — Он достал из мешочка браслет и защелкнул его на запястье Доны. — И вот, когда наступило утро, когда тебя уже не было рядом со мной, ко мне пришло понимание. Да, да, я понял, что побег невозможен и для меня тоже. Я почувствовал себя узником, закованным в глубокую темницу.

Дона взяла его руку и приложила к своей щеке.

— Весь этот долгий день ты много работал, между бровей у тебя залегла морщинка — это от сосредоточенности и погруженности в свое дело… Скажи, а потом, когда вы закончили ремонт, ты принял какое-нибудь решение?

Он отвел взгляд от нее к открытому окну.

— Мое решение?.. Ты Дона Сент-Коламб, жена английского баронета, мать двоих детей. А я — француз, преступник, отщепенец, враг твоих друзей. Решение должна принять ты, Дона, а не я. — Он решительно пересек комнату, но у окна оглянулся. — Я попросил Уильяма отвезти тебя в маленькую бухту среди скал Коверака.