|
У тебя будет время решить, чего ты хочешь. Если я, Пьер Бланк и остальные вернемся на корабль целыми и невредимыми, и «La Mouette» отойдет с приливом, то на восходе солнца мы будем у берегов Коверака. Я высажусь в лодке на берег, чтобы выслушать твое решение. Но если с рассветом ты не увидишь никаких признаков «La Mouette», значит, моим планам помешали. Тогда, возможно, Годолфин наконец получит возможность вздернуть ненавистного Француза на самом высоком дереве в своем парке. — Он улыбнулся и шагнул на террасу. — Я всегда любил тебя, Дона, во всех твоих проявлениях. Но, кажется, сильнее всего я любил тебя, когда ты перегнулась через борт «Мерри Форчун» — с окровавленным лицом, в прилипшей к телу от дождя, разорванной одежде… — С этими словами он повернулся и исчез во тьме.
Дона стояла тихо, не шевелясь, прижимая к груди руки. Наконец она очнулась и поняла, что она одна. В руках у нее были рубиновые серьги и колье. На столе по-прежнему стояли праздничная посуда, чаши с фруктами, серебряные кубки и бокалы. Стулья были отставлены, словно гости, отужинав, только что поднялись и удалились. Но во всем этом был какой-то заброшенный вид, как в натюрморте, написанном художником-любителем, не сумевшим вдохнуть жизнь в свое произведение. Дона повернулась к ступеням парадной лестницы и уже положила руку на перила, как вдруг тихий звук с галереи привлек ее внимание. Подняв голову, она увидела на галерее Рокингэма. Не мигая, он смотрел на нее своими узкими хищными глазами.
Глава 20
Казалось, он стоял на галерее целую вечность, не сводя с нее глаз, потом медленно спустился вниз. Дона попятилась и, нащупав край стола, села на стул. На Рокингэме были только штаны и рубашка, на которую с лица стекала кровь. Кровь была и на ноже, зажатом в его руке. И тогда Дона поняла — что-то произошло. Где-то наверху, возможно в одном из темных коридоров, лежит раненый или убитый матрос из команды «La Mouette», может быть, это Уильям. Рокингэм по-прежнему молчал, его узкие кошачьи глаза обжигали Дону. Наконец он опустился в кресло Гарри на противоположном конце стола и положил нож на тарелку перед собой. Немного погодя он заговорил с вызывающей фамильярностью. Дона содрогнулась: это был совсем другой человек, не тот Рокингэм, с которым она перебрасывалась остротами в Лондоне, бок о бок скакала во весь опор на прогулках в Хемптон-Корте и которого в глубине души презирала как никчемного повесу. В сидящем перед ней незнакомом Рокингэме клокотала холодная, дьявольская злоба, это был враг, который стремился причинить ей боль и страдание. — Вижу, ваши драгоценности снова вернулись к вам. Дона устало пожала плечами — то, что он смог понять, уже не имело значения. Важнее было узнать, что скрывалось за его кошачьей маской, какие замыслы там таились. — Что же он получил взамен драгоценностей? — продолжал Рокингэм. Дона нетерпеливо начала вставлять в уши серьги, наблюдая при этом за Рокингэмом поверх руки. Кроме ненависти к нему, у нее появился страх. — Отчего такая серьезность, Рокингэм? Вот неожиданность! Я-то думала, что спектакль, разыгранный сегодня вечером, только позабавил вас. — Вы правы. Он чрезвычайно меня позабавил. Что может быть смешнее двенадцати мужчин, которых в считанные минуты разоружила и оставила без штанов горстка шутников. Смахивает на наши с вами проделки в Хемптон-Корте. Но то, что Дона Сент-Коламб может смотреть на главаря этих фигляров глазами, выражение которых можно понять только однозначно, это я не нахожу забавным. Дона оперлась локтями о стол и обхватила ладонями подбородок. — О чем вы? — недоумевая, спросила она. — В мгновение ока мне открылось все, что не давало покоя с самого моего приезда сюда. |
