— Я хочу, чтобы ты уехал сегодня из Наврона и забрал с собой детей и Пруэ.

Лицо Гарри вытянулось, он в растерянности уставился на Дону.

— А ты? Ты что, не поедешь с нами?

— Я поеду, — сказала Дона. — Но завтра.

Гарри принялся мерить шагами комнату.

— А я-то представлял себе, как мы все вместе пустимся в дорогу, когда покончим с этой историей. — Он выпятил губу. — Завтра этого пирата уже наверняка повесят. По этому поводу я собирался сегодня повидать Годолфина и Эстика. Неужели ты не хочешь увидеть его на виселице? Завтра в девять утра все будет кончено, и мы сможем уехать все вместе.

— Ты когда-нибудь видел настоящего висельника? — глухо спросила Дона.

— Ну, согласен, приятного мало. Но ведь здесь другое дело. Проклятие, Дона. Этот малый отправил на тот свет бедного Рока и чуть было не убил тебя. Неужели ты не хочешь отомстить?

Дона промолчала, а он не обратил внимания на выражение ее лица.

— Джорджа Годолфина покоробит такая неучтивость с моей стороны. Как можно уехать, не приведя никаких объяснений?

— Объяснения ему приведу я, — заверила Дона. — Сегодня днем, после того как вы уедете, я навещу его.

— Ты что — хочешь, чтобы я уехал один, без тебя, забрав с собой лишь детей, а тебя оставил с горсткой слабоумных слуг?

— Именно этого я добиваюсь, Гарри.

— Да как же? Если я заберу карету для детей, а сам поскачу верхом, тогда на чем отправишься ты завтра?

— Я найму в Хелстоне почтовую карету.

— И присоединишься к нам вечером в Окахэмптоне?

— И вечером присоединюсь к вам в Окахэмптоне.

Гарри стоял у окна, угрюмо глядя в сад.

— Разрази меня гром, Дона. Смогу ли я когда-нибудь тебя понять?

— Нет, Гарри, но это и неважно.

— Это очень важно, — горячо возразил он. — Это непонимание превращает нашу жизнь в кромешный ад для нас обоих. — Он заложил руки за спину.

— Ты действительно так думаешь? — с удивлением спросила Дона.

Гарри всего передернуло.

— Я и сам не знаю, что я думаю. Знаю только, что отдал бы все на свете, чтобы сделать тебя счастливой. Но беда в том, что я не знаю, как это сделать. Тебе милее мизинец Джеймса, нежели я. Что остается делать бедняге, которого не любит его жена, как не пить и не играть в карты? Скажи!

Дона положила руку ему на плечо.

— Через три недели мне исполнится тридцать. Возможно, Гарри, став старше, я буду мудрее.

— Я не хочу, чтобы ты становилась мудрее, — мрачно проговорил он, теребя ее за рукав. — Я хочу, чтобы ты оставалась такой, как есть. Помнишь, перед отъездом в Наврон ты несла какую-то чепуху по поводу того, что чувствуешь себя птицей из отцовского птичника. Я тогда ничего не понял — и сейчас не могу понять. Для меня это звучит тарабарщиной. Хотел бы я знать, к чему ты клонила.

— Не думай об этом, — сказала Дона, проводя ладонью по его щеке. — Ласточка уже отыскала свою дорогу в поднебесье. Скажи, Гарри, ты исполнишь мою просьбу?

— Да, я, наверное, мог бы, — растерянно пробормотал он. — Но предупреждаю — все это мне не нравится. В Окахэмптоне я распрягу лошадей и буду дожидаться тебя. А ты не отложишь свой приезд по какой-либо причине?

— Нет, не отложу, — успокоила его Дона.

Гарри сбежал вниз, чтобы отдать необходимые распоряжения перед отъездом, а Дона вызвала Пруэ и поставила ее в известность о предстоящих переменах. Мгновенно все засуетились, пришли в движение.