— Ну конечно, милый лорд Годолфин, — улыбнулась Дона.

Она прошла в маленький салон. Из зала доносились приглушенные голоса, слышались тяжелые шаги. «Его прямо трясет от волнения, — подумала Дона. — Сорви сейчас у него с головы парик, так он даже и не заметит это». Наконец шаги и голоса стихли. Выглянув в окно, Дона увидела, что башня не охраняется снаружи. «Значит, стража находится внутри», — отметила она про себя. Минут через пять Годолфин возвратился, побагровевший и озабоченный больше прежнего.

— Я проводил доктора к ее светлости. Он полагает, что до позднего вечера ничего не произойдет. Странно, но у меня в голове пусто, никаких мыслей…

— Подождите, — перебила его Дона. — Когда вы станете отцом в двенадцатый раз, вы поймете, что дети — медлительные создания, они не торопятся появиться на свет. Дорогой лорд Годолфин, я попробую отвлечь вас. Уверена, что ваша жена вне всякой опасности. А что, вот там и заключен Француз?

— Да, миледи. Как передали мне тюремщики, он, коротая время, малюет на листах бумаги. Парень, конечно, рехнулся.

— Без сомнения.

— На меня просто сыплются поздравления со всего графства. Льщу себя надеждой, что я их заслужил. В конце концов, это я разоружил негодяя.

— Какое беспримерное мужество!

— Правда, он сам отдал мне шпагу. Но ведь он вручил ее мне, а не кому-нибудь другому.

— Я сочиню по этому поводу великолепную историю, лорд Годолфин, и расскажу ее при дворе, когда вернусь в Сент-Джеймс. Ваш глубокий подход к решению этой сложной проблемы произведет неизгладимое впечатление на Его Величество. Вы были гением этой блестящей победы.

— О! Вы льстите мне, мадам.

— Нисколько, Гарри бы тоже поддержал меня. Знаете, мне хотелось бы получить какой-нибудь сувенир в память об этом Французе, чтобы подарить Его Величеству. Как вы думаете, он дал бы мне один из своих рисунков?

— Проще простого. Они разбросаны по всей его камере.

— События той страшной ночи, хвала небесам, почти испарились из моей памяти, — вздохнула Дона. — И теперь мне трудно восстановить его наружность. Помню — что-то огромное, черное, свирепое и ужасно безобразное.

— Вы немного ошиблись, мадам. Я бы описал его иначе. Он не такой крупный мужчина, как я, например. И лицо у него, как у всех французов, скорее хитрое, нежели безобразное.

— Жаль, что мне не придется больше повидать его и представить Его Величеству подробное описание.

— Разве вы не будете завтра?

— Увы, нет. Я спешу присоединиться к Гарри и детям.

— Полагаю, я мог бы позволить вам взглянуть на мошенника в его камере. Но, как сказал Гарри, на следующий день после той трагедии вы не могли слышать о пирате — настолько он напугал вас.

— Но, лорд Годолфин, сегодня — совсем другое дело! Я нахожусь под вашей защитой, а Француз безоружен. Никак не могу удержаться от соблазна нарисовать Его Величеству подлинный портрет этого ужасного пирата, схваченного и казненного самым преданным из всех королевских подданных в Корнуолле.

— Так вы увидите его, мадам! Увидите! Как только подумаю, какой опасности подвергались вы в его руках, я готов трижды повесить этого негодяя. Предполагаю, что волнения всех последних дней ускорили разрешение от бремени ее светлости.

— Вполне возможно, — серьезно подтвердила Дона. Видя, что он может еще долго распространяться о своих домашних делах, уходя в сторону от главного, она добавила: — Пойдемте прямо сейчас, пока доктор находится у вашей супруги. — И, не дав Годолфину возможности возразить, Дона вышла из салона в столовую, а оттуда — на порог дома.