— Шлепнут? Нет. Тебя просто опросят и отправят в госпиталь. Подлечат там. У нас появилось лекарство, которое вроде как от туберкулеза помогает. После чего посадят на пароход. Дадут немного денег на дорогу. И отправят в Париж.

— Как это? — удивился Махно.

— У меня перед тобой должок. И я его верну. Помнишь? Я ведь дал гарантии, которые через голову отменил Троцкий. Точно также, как и в Крыму, когда его люди постреляли пленных, которым я обещал жизнь.

— Брешешь!

— Собаки брешут. А я говорю. Но еще раз сунешься с оружием против нас воевать — пристрелю. Ну или как там карта ляжет…

С тем и ушел.

Оставив изрядно озадаченного Махно наедине со следователем.

Особой надежды на успех не было. Нестор Иванович — сложный человек. Трудный. И между ними пролилась кровь. Поэтому довериться вот так он не мог. А если бы и согласился — Фрунзе не поверил бы.

Но как же было бы славно получить такого руководителя госконтроля. Таким как Махно, Мехлис и иже с ними в подобных структурах самое место. Неподкупные. Идейные. Энергичные. Таких только убить можно, чтобы скрыть воровство или какую мерзость. Но Махно поди — убей. Еще неизвестно кто кого зарубит или пристрелит. Уж что-что, а постоять за себя он умел. И в плен его взять раненого. Без сознания. Скорее чудом. Тачанка перевернулась и он, ударившись головой, отключился на время…

Нарком направился к своему кортежу и продолжил свои рабочие разъезды. Планов у него на день еще имелось громадье. Весь расписан. Понятно, не в притык, а с некоторым разумным зазором. Но особенно не пошатаешься праздно.

Усмехнулся.

Молча.

Лишь лицо на несколько секунд перекосила гримаса.

Он вспомнил о том, как решил заглянуть в дневники Николая II. Минут десяти ему хватило, чтобы получить устойчивое отвращение к этому человеку. В этих записях было все, кроме того, что должно. Обеды. Встречи. Прогулки. Воспоминания о чтении в слух перед сном. Катание на санях…

Иными словами — муть всякая.

Для какого-нибудь дворника — сойдет. Для монарха, который руководит огромной страной… кошмар! Встречи с чиновниками и крупными политическими игроками просто фиксировались как данность. Что, зачем и почему оставалось за скобками. Дела? Он их вообще не касался в основном. В лучшем случае писал, что де «кончил с бумагами» или как-то еще указав на свою непосредственную работу монарха.

Но больше всего Михаила Васильевича взбесили записи, касающиеся событий февраля-марта 1917 года. Монарху, судя по всему, не было никакого дела до происходящих в Петрограде событий. А сразу после отречения он испытывал облегчение и «хорошо спал», больше уделяя внимание уборке снега.

— Ну и…удак! — тогда прокомментировал этот фрагмент нарком в сердцах.

Фрунзе точно знал — Николай II Александрович много работал. Честно. Ответственно. Но… в дневнике отчетливо проступало его отношение к этой работе. Он ее явно тяготился и «тянул лямку», стараясь как можно скорее убежать от нее и выбросить все «пустые» мысли из своей головы.

Смешно.

Больно.

Противно.

Один придурок просто ленился делать свою работу надлежащим образом, а им теперь — разгребай. А сколько людей из-за него пулю получило? И потом его еще и канонизировали…

— Ох… — помотал головой Фрунзе.

Комментировать это даже в мыслях не хотелось. Ибо у него не умещался в голове подобный «абстракционизм», если говорить «образами» Хрущева. Разве что непечатными словами. Но куда это годится? Эмоции для анализа мало годятся…

Так он и добрался до следующего своего объекта.