– Я не знала, что вам сказать. Эти люди никогда не были разведчиками, и я с ними не встречалась.

Он тяжело вздыхает и встает, оттолкнув стул ногой, – ты инстинктивно прикрываешь тело руками.

– Конечно, не были. Как не было ничего, в чем я призналась в этой анкете. Это ваша настойчивость вынудила меня лгать.

Он молча направляется к двери и, задержавшись на пороге, сквозь зубы предлагает тебе подумать, успокоиться и трезво – он подчеркивает: «трезво» – оценить ситуацию. Оставшись одна, ты встаешь и начинаешь ходить по комнате, по застенку, где нет окон, взад-вперед, пока голова у тебя не идет кругом, и тогда ты цепляешься за ближайший стул, чтобы не упасть. Ты должна предупредить их, что у тебя бывают обмороки. О чем ты должна их предупредить? Ты вела себя как идиотка. Ты думала, что уроки Истории не прошли впустую, что тебе, американской девушке, никто ничего не может сделать. «Я уже думал об этом. О необходимости этой поездки в Санто-Доминго, ты мне уже о ней говорила. И у меня есть свои планы. На Пасху я бы мог попросить несколько дней, оставшихся от отпуска. К тому же, как тебе известно, в эти дни жизнь в Испании останавливается. И тогда я купаюсь, загораю, наслаждаюсь кокосами, а ты занимаешься своими исследованиями. Что значит «слишком долго»? Когда ты едешь? Послезавтра? И ты мне вот так просто это говоришь? На сколько ты едешь? Не знаешь?» Ты еще помнишь боль в желудке, когда Рикардо, вскочив, резко отодвинул стул. Прошло уже пять дней. Нет, может, и больше: ведь ты не знаешь, сколько дней пробыла без сознания, сколько времени понадобилось им, чтобы доставить тебя сюда. Может, тебя, как Галиндеса, привезли в Доминиканскую Республику, в Сан-Кристобаль; может, Трухильо не умер. Нет, он, конечно, не умер совсем: это Трухильо стал причиной недавнего инсульта у Паласона, это он сплел вокруг него свою паучью сеть. «Ну а теперь, когда вы все знаете, я хочу дать вам хороший совет: не копайтесь здесь, вы ничего не найдете. Когда Трухильо убили, а его семью разнесло по разным углам, здесь установился режим контролируемой демократии, и началась двойная игра, вполне в духе американцев. Пока одна часть спецслужб пыталась выяснить, что же на самом деле произошло с Галиндесом, другая уничтожала оставшиеся улики». А ты продолжала настаивать, говорила Аресесу, что будешь продолжать свое исследование, хочешь проникнуться атмосферой, которая окружала Галиндеса в его последние дни, если бы могла, ты восстановила бы даже воздух, которым он дышал. «И по-вашему, это научный подход? Сходите тогда к ясновидящей, пусть даст вам номер телефона Галиндеса». И теперь обретает смысл вздох облегчения, вырвавшийся у Хосе Исраэля, когда ты, после отсутствия, о котором никого не предупредила, вернулась в отель. «Конечно, я не могу знать всех полковников или бывших полковников, но это имя я слышу впервые. И второе тоже. Вот так: считаешь, что знаешь тут всех, а оказывается, нет. Этот полковник строил из себя чуть ли не главное действующее лицо, участника исторического процесса. Вполне вероятно, что он и видел все то, о чем рассказывал, но диктаторы и после смерти продолжают жить в душах своих подданных». Дверь по-прежнему закрыта. Возможно, она больше никогда не откроется. Как было бы хорошо тихо умереть, угаснуть, без боли, без унижений… Смерть как следствие твоей глупости, того, что переоценила собственные возможности. Если бы ты просто оставила записку Куэльо, все было бы совсем иначе: если они осмелились устроить подобное, то лишь потому, что уверены – никто не знает, где ты, куда направилась из Санто-Доминго.