|
Если бы ты просто оставила записку Куэльо, все было бы совсем иначе: если они осмелились устроить подобное, то лишь потому, что уверены – никто не знает, где ты, куда направилась из Санто-Доминго. Что поделывает этот омерзительный старик? Он, безусловно, знал Галиндеса, но в его заметках ни разу не появляется – как дьявол на фотографиях. Но он там был, без сомнения. Может, он был личным дьяволом Галиндеса? Ты представляешь себе его квартиру, полную кошек, вонь от их дерьма, и зловеще опрятный старик, выбирающий место, куда вонзить отравленную иглу. Дон Анхелито. Вольтер. В этой истории полным-полно персонажей, которые были совсем не тем, чем казались, хотя и говорили о своей цельности, выкованной Историей. Но тут за дверью слышатся какая-то возня, голоса, шум, как будто те четверо утратили свое заученное спокойствие и решили перейти к другой фазе работы. И смех, высокий смех, который тебе особенно неприятен: ты полагаешь, что смеются над тобой, и когда дверь распахнется, в нее войдут пытки, жестокость и смерть. Если бы можно было соединить два конца – твой и Хесуса, и вместе сделать шаг к величественному синтезу земли и океанских вод… Хесус уже и в земле, и в морских водах; плоть его, растерзанная акулами и временем, превратилась в материю и в память человечества. А ты? Разве ты можешь рассчитывать на бессмертие? Но все твои отвлеченные абстракции разбиваются вдребезги, когда дверь распахивается и вваливаются четверо здоровых мужиков. Один – символ близкого конца, последняя печать на твоем деле: полковник Аресес собственной персоной. Он кажется тебе сейчас выше, чем показался тогда, с сигарой в зубах и огромным кольцом на пальце огромной ручищи. И тот, рябой. И его двоюродный брат тоже тут. Четвертого ты видишь впервые, но чувствуешь, что душа у него такая же черная, как и у остальных.
– Поглядите на нее, полковник, такая же тощая. – Бывают рыбки, которые сами плывут в сети. Ты надеешься, что кто-нибудь из чиновников присоединится к этой компании, но дверь закрылась, теперь – окончательно. Аресес ногой разворачивает к себе стул и, грузно откинувшись, усаживается. Сигара погасла и, достав зажигалку, которая переливается, как его кольцо, он снова разжигает ее и затягивается, смакуя вкус дыма. Но что-то ему не нравится, и тогда Аресес сует сигару другим концом в рот и дует, пока – под общий смех – не появляется густой дымок. – Чего вы ржете, дураки? Не знаете, что сигара накапливает никотин, и надо дать ему выход, подув в другой ее конец; но только после того, как сигару несколько раз гасили, а потом разжигали снова. Не выбрасывать же ее. Чтобы вы потом подобрали, паразиты? Ну, мы ведем себя, как будто нам делать нечего, а работы у нас непочатый край. Раз вы со своими не договорились, с нами вам совсем несладко придется. Эти ребята не хотят пачкать свои белые ручки – для этого есть наши, потемнее. Ну, каждому свое, но уверяю вас, мы не подкачаем. – У сеньориты такое лицо, будто она сейчас грохнется в обморок. – На ней слишком много одежды. – Какая соблазнительная худышечка! – Мы вам сейчас воссоздадим ту атмосферу, которая вас так интересовала. Я не помню, как называется ваша работа, но вы мне сказали, что хотите «проникнуться атмосферой». Вы ее получите. Жалко, что я не видел смерти Галиндеса, но когда убивали Мёрфи, я был в первом ряду. Я вам говорил, что он визжал, как свинья на бойне, а ведь какой холеный всегда был! Сейчас молодежь растет быстрее, но Мёрфи и тогда был парень что надо, а так себя вел, что нам всем стало за него стыдно, даже тому, кто двинул ему по башке дубиной, чтобы он перестал визжать, как боров. Ну а потом ему завязали бантик и отвезли на берег моря, неподалеку от муниципальной бойни. Там ему пропороли живот мачете и бросили в море, чтобы акулы сожрали его поскорее. Люди думают, что эти твари в первую очередь набрасываются на руки или ноги, но нет, – больше всего они любят человеческие внутренности. |
