Глава девятнадцатая

О том, как Ремихио-горбун, врун, бездельник, злодеи, преобразился в Ремихио Великолепного

Когда субпрефект Валерио рассказал в клубе, как оскорбил Ремихио достоинство его жены, все, кроме судьи Монтенегро, читавшего передовую в «Эль Комерсио» о преимуществах инсектицидов, которыми пользовались хлопководы долины Каньете, итак, все, кроме судьи, решили, что карлика пора проучить. В это самое утро Энрикета Валерио, ожидавшая наконец ребенка, вышла на воздух с доньей Пепитой Монтенегро. Дамы погуляли под руку у Чаупиуаранги, а на обратном пути супруге субпрефекта захотелось свежих фруктов. Дамы пошли на рынок. И по дороге, и на рынке все их почтительно приветствовали. Когда дамы выбирали бананы, донья Энрикета пожаловалась подруге:

– Ах, донья Пепита, я целые дни читаю святцы и все не знаю, как назвать ребенка.

Ремихио, пытавшийся выклянчить бараньего супу, крикнул:

– А вы бы вспомнили, как отца звали!

Оскорблял он ее не впервые. За несколько недель до того донья Энрикета шла в церковь читать новену и останавливалась через каждые три шага. Алькальд де лос Риос ей посочувствовал: «Бедная донья Энрикета, как она хворает, даже постарела!..» На эти милосердные слова Ремихио откликнулся так:

– И верно! Ей бы не ребенка, а внука!

Его забрали, но у самого участка с ним случился припадок. Сержант Астокури приказал, чтоб его все же подержали взаперти. Надо и жандармам заботиться о своей чести!

Однако на сей раз субпрефект взбесился. Он знал, что над запоздалой беременностью и без того смеются.

– Сержант, завтра же приструни эту вошь!

– Как прикажете, сеньор, – угодливо отвечал Астокури.

– Его отравить давно пора, – заметил Арутинго.

– Не согласен, – пробурчал судья.

– А если бы этот таракан оскорбил вашу жену?

– Неужели вы думаете, Валерио, что моя жена заметит такую улитку?

– Но надо же что-то делать!.. Нельзя же ему вечно смущать покой честных семейств! Он многих поссорил. Вот, например…

– Хотите честно?

– Ну конечно, доктор!

Судья выпил «подводную» (стопку водки в кружке пива), поправил шляпу, засунул большие пальцы в прорези жилета! Шляпу он не снимал ни на улице, ни в помещении. Сам сенатор от Паско делал вид, что не замечает блистательного убора, который судья не снимал, даже справляя нужду. Итак, судья засмеялся сухим, коротким смешком.

– Ремихио – человек неполноценный! Он уродец и телом и душой. Горб его души – болезненное тщеславие. Учите его травите, мне что, но не забывайте – скоро выборы! Зачем нам тратить попусту время? Не делайте из всего трагедии. Мне кажется, если мы примем его всерьез, он угомонится, а мы развлечемся. Карлик хочет, чтобы его заметили? Давайте заметим!

– Я с ним не буду разговаривать!

– Янауанка стоит мессы!

– Мы что, отслужим за него обедню?

– Нет, это я так…

Они пили, спорили и до чего-то доспорились, ибо через несколько дней во дворик пекарни «Звезда» пришел жандарм. Пекари как раз мыли руки, Мощи носил им лохани. Чтобы их предупредить, мастер Крисанто крикнул:

– Добрый вам день, сеньор Пас!

Лекари притаились.

– День добрый, – сухо ответствовал жандарм.

Святые Мощи решил к нему подмазаться:

– Хлеба, сеньор?

– Где Ремихио, дон Крисанто?

– Спит.

– Разбудить!

Мощи побежал предупредить карлика, но дверь была одна, и тот все равно скрыться не мог бы.