Девушка вздохнула и вдруг спросила:

— Ты умеешь целоваться?

Эльф улыбнулся, провел ладонью по ее волосам и склонился над лицом, пододвинувшись ближе:

— Зачем же спрашивать? Давай проверим, — тихо прошептал и губ коснулся.

Легкий холодок потом тепло и… Яна потерялась, она как будто с телом своим рассталась и растворилась в поцелуе, и в нем осталась. В ушах звенел хрустальный колокольчик, и легкость, нега от края и до края и Яна в ней, плывет не ведая куда, и не задумываясь, что же будет дальше. И нет важнее ничего, лишь эти губы и прикосновенья.

Эльф ее укутывая в нежность, как паутину плел из ласк и взглядов, топил заботы, пил любовь, любовью наделяя вновь. И вот он отстранился. Сожаленье мелькнуло и погасло во взгляде Яны. Эльф остался рядом и, уложив жену, как на постель на золотистый, солнцем и Луной обласканный песок, не отрываясь, любовался взглядом, лицом любимой:

— Дай мне срок, сомненья ты оставишь, и тогда, быть может, ты поверишь, я люблю тебя.

— Люблю? Вы удивительный народец. Ты много раз давал понять мне, что я никто тебе, зовут меня никак. Что лишь Эстарной грезишь, а еще Умарис, а я обуза. Наглый человек.

— И ревновала, — улыбнулся, лица ее овал очерчивая пальцем.

— Я? — боясь пошевелиться и потерять его тепла уют, выдохнула Яна.

— Конечно. Да. Ты. Но не отвергли мы друг друга сразу и тем пути назад лишились навсегда. Теперь, чтоб не было, и где б нам не случилось быть, врозь иль вместе: ты — моя, а я — весь твой от мыслей, дел, желаний.

— Влюбленный эльф… Поверить бы еще.

— Не торопись, не стоит. Можешь дальше противиться себе и крови той, что бродит и туманит разум, и душу уж поработила — мной. Ты все еще противишься, но тщетно, я понял это про себя. Я, так же сопротивлялся, честно, и верил мы не пара, не судьба. Ведь, многое в тебе мне не понятно, но даже злость твоя, порой, приятна лишь потому, что принадлежит тебе.

— Так значит любишь?

— Люблю, хоть верь, хоть нет, и ты в ответ полюбишь.

— Нет…

— Упрямица. Мы так с тобой похожи…

— Как день и ночь…

— Сливаются в одно и дарят вечер, прекрасный после суетного дня, и утро, что лучом пронзая тьму, приносит новый день…

— И новую Луну. Романтик ты, а я грубее много. Ты странным образом меня пленил и к откровенности склоняешь, я скажу, пусть будет то минута помраченья, и пожалею утром я о ней, но будь что будет…

— Что ж, смелей.

— Ты нравишься мне, да, я не была бы против, твоею стать, но… разум не дает. Им я понимаю, что глупо и мечтать о том. Мы говорим на разных языках и в том отличье главное, поверь, оно и ставит между нами дверь, что не открыть ни сладкими речами, ни поцелуем, ни чем другим. Мы разные с тобой и нам не стать единым. Миг наважденья схлынет, и опять начнем друг друга мы терзать.

— Не так. Терзаешь ты сама себя и оправданий массу найдешь легко любой беде, поступку и желанью. Твои стремления понять и объяснить любое мановенье ветра, души порыв и бег времен и лиц, достойно восхваленья, но и упрека тоже. Есть на свете то, что невозможно к четкому определенью. Его не выразят слова, лишь оттенят и то недолго, нечетко, смазывая цвет. Есть вещи, что уму и даже сердцу не подвластны и ими ведает душа, она одна… она одна…

И словно пух, коснулся ее губ, потом чела и щек. И нежно улыбнулся:

— Ты смотришь, словно, видишь в первый раз.

— Такого, да. Но все равно не верю.

— Так проще, вот и весь ответ. Тебе довольно причинили боли и, сбегая от нее, от новых бед защиту обретая, себя лишь отвергаешь не стремясь влюбится вновь.