|
Тебе довольно причинили боли и, сбегая от нее, от новых бед защиту обретая, себя лишь отвергаешь не стремясь влюбится вновь. В броню одела сердце, душу закалила и потеряла то, что было бы любому мило, единственно желанно, нужно вечно. Позволь, я попытаюсь объяснить, и, может быть, хоть струнку разбудить, одну, заветную, что тебе поможет вернуться в робость первых дней, когда неведомы еще душе все смуты дней, что вереницей хороводят и множат в круговерти лет лишь счет потерь, обид и лжи. Ты потеряла, то зачем мы все кружим в них — любовь. И сколько не беги ты от нее, она не миг, не приведение — она везде. В тебе, во мне, в тирроне, и Луне. Весь мир она, и стоит посмотреть глазами любящими, и любя, и ты поймешь — то не слова. Прекрасных красок яркий свет, Луны печаль, и синь морей не для себя они живут, не от беды, обид бегут, не злятся потому, что страшно им. Они поют из часа в час из цикла в цикл, затем лишь только, чтобы мир постиг, насколько влюблены они, в его многообразие, и все-таки, ценны и невозможны без него, как он без них.
— Как глубоко постиг ты тайны мирозданья. Красиво говоришь. Но, воспевая мир любви, не забывай воспеть и мир потерь. — Их нет. Ничто не канет незаметно и просто так, от ярости иль зла, они ведь тоже, проявление добра. Все в этом мире гармонично. И мир прекрасен в бедах и добре лишь тем, что есть. Другое важно, какими красками раскрасишь ты его. Ведь, будет серым он от пыли недоверья. Мрачным от черных красок ненависти, лжи. Белым в свете умиленья, и красочным в любви. Но он один и неделим. Не он творит нас — мы творим. — А если нет? А если все не так, и ты неправ, иллюзией раскрашивая мрак, себя ты губишь, и других зовешь? — Мне грустно слышать нотки огорченья, что в голосе твоем живут. Я ощущаю, как твоей души смятенье тебя тревожит, растерялась ты, как путешественник на перекрестке. Два пути и больше нет? Один печален, полон бед в нем страх и боль рука к руке ведут тебя по краю униженья. В нем одиночество и тишина, что быть сама с собой обречена — тобой. Его ты избрала, как меньшее из зол. Но он тебе понятен. Второй отвергнут — страшен он тебе. В нем важно откровенье и сердце не закроешь в бронь, ожесточение рождает боль, а злость там не живет, и вот — прикрыться нечем, и остается лишь идти навстречу вере и ее хранить в пути, лелеять радость, греться у костра надежды и тепла друзей, любить, пусть нелюбима ты в ответ, любить не потому и не затем, а просто так — душою всей. — Что ж тогда — любовь? Мне интересно, как она тебе, что в мире том, что ты избрал — как наважденье, боль иль ценный приз. А может быть физический каприз, слиянье тел — и все определенье? — Любовь? — эльф тихо рассмеялся и нежно девушки лица касался и, словно, грезил на яву, зовя ее в свою страну. — Любовь, когда нет мыслей и сомнений, когда не знаешь ты кто он, кто ты, где ты, где он. Не представляешь себя врозь, с тем, что стало вдруг одним и неделимым, и мертво по отдельности, и живо лишь вдвоем. — А если предают? — Любить в неверии? Напрасный труд. Любовь лежит на плоскости иной, что категории пошлейших объяснений, что ветошь и труха, она — цветенье. Любовь вокруг — она весь мир, что множит и объединяет, ломает, строит вновь, сродняет, два разных в целое сплавляя без препон. Соединяет небо с морем, земли, страны, миры; прошедшие, грядущие века. Без страха, без упрека, без вздохов лишних, суеты ненужной — она лишь дух питает наш и безраздельно правит миром, где души лишь живут, и им неведом страх обжечься лепестком огня-любви. И без нее мертвы они, любые красочные перлы, цветенье фраз — пусты и серы краски дня. Слова, дела бессодержательны и неприглядны, и жизнь сама, что сон, а ты больной и в летаргии. Не может обмануть любовь. Кто истинно влюблен, тому не страшны предательство и ложь, они неведомы ему и потому не нужны опасенья, и не страшны, по сути и определению. |
