Гэрриет еще больше покраснела и прикусила губу.

— Еще я отыскала для тебя вот этот сонет, — она торопливо пододвинула к нему томик Шекспира. — В нем мои чувства к тебе описаны гораздо лучше.

Он лишь мельком заглянул в книгу и вздохнул.

— Господи, Гэрриет! Если бы ты знала, сколько женщин уже цитировало мне этот сонет. Неужто и ты становишься сентиментальной? Знаешь, милая, я уважаю в женщинах высокие романтические чувства, но сентиментальность — нет, этого я не вынесу!

Она предприняла еще одну попытку.

— Я приготовила мусаку на ужин, хочешь?

— Гэрриет! Я устал от твоей мусаки.

Когда он пришел спать, она все еще плакала.

— В чем дело? — спросил он.

— Я люблю тебя, — глухо проговорила она.

— Любишь, — тихо повторил он. — Любишь, так привыкай саночки возить.

На следующее утро он проснулся в более миролюбивом настроении. Они занимались любовью, потом пили кофе и до обеда читали в постели газеты. Вчерашние обиды как-то очень быстро забылись, и Гэрриет, с послеобморочным облегчением, радовалась тому, что сегодня у них опять все хорошо.

Просматривая гороскоп, она хихикнула.

— Тут пишут, что у меня сегодня удачный день для романтических знакомств. Возможно, мне встретится высокий брюнет. Кстати, я всегда мечтала влюбиться в высокого брюнета. Забавно, что ты оказался маленьким блондином, да?

— С чего ты взяла, что я маленький? — ледяным тоном осведомился Саймон.

Его пальцы лениво забарабанили по ночному столику, и она пожалела, что ляпнула глупость: он еще припомнит ей этого «маленького». Саймон тем временем принялся за статью про личную жизнь какого-то знаменитого актера. Дочитав, он сказал:

— Вот почему я так хочу пробиться на самый верх. Мало того, что можно будет послать Бакстона Филипса ко всем чертям, — еще и женщины сами вешаются на шею. Если уж ты звезда, то стоит тебе только захотеть — и любая из них у тебя в постели.

Гэрриет молчала. Она представила Саймона в постели с другой женщиной, и ей чуть не стало дурно. На лежавшую перед ней газету капнула слезинка, за ней другая, третья.

— Какая муха тебя укусила? — спросил он.

Гэрриет, без очков и с полными слез глазами, кое-как встала, сделала шаг — и задела ночной столик, отчего стоявшая на нем фигурка далматинца из рокингемского фарфора — подарок Саймону от Борзой — упала и разбилась вдребезги. Поняв, что произошло, Гэрриет в ужасе застыла на месте.

— Саймон, я куплю тебе точно такого же далматинца. Честное слово, Саймон!

— Очень сомневаюсь, учитывая, что он стоит около восьмидесяти фунтов, — процедил он. — И, ради Бога, прекрати реветь. Сама разбила, и сама же устраиваешь мне из-за этого концерт. Хватит! Я хочу есть. Иди поставь в духовку свою мусаку. И прими ванну, только воду потом не сливай.

Лежа в ванне, Гэрриет, чтобы не плакать, представляла себя женой Саймона. «Гэрриет Вильерс» — звучит, как в семнадцатом веке. Саймон скоро станет знаменитостью. Сумеет ли она справиться с ролью его жены? Между прочим, и в театральном мире встречаются счастливые семейные пары. Она будет ему не в тягость: во время его гастролей она научится посвящать себя сочинительству. У нее появятся новые стихи, романы. Когда-нибудь, возможно, она даже напишет для него пьесу.

Ей уже мерещилась газетная рецензия на их премьеру: «Автора пьесы — и жену Саймона Вильерса — нельзя назвать красавицей в классическом смысле, однако удивительная женственность и обаяние невольно привлекают к ней взоры зрителей…» Машинально она вытащила пробку.