Я усмехаюсь:

— На своей родовой земле я сильнейший. Хоть бы пусть присылают даже сотню Мастеров или Грандмастеров.

Гришка серьёзно кивает — понимает, что я не шучу. А Красивая смотрит на меня с обидой — мол, почему опять без неё всех укокошил?

Мы возвращаемся к трассе. Окружённые Паскевичи явно удивились этому. Думали, что меня прибьют. Да только засада очень тупая.

— Привет я передал, — киваю командиру Паскевичей. — И они тоже просили передать.

Я пускаю по мыслеречи Паскевичам моё свежее воспоминание о том, как десять Воинов и Мастеров просто падают замертво без борьбы и без крика, а затем и стонущие телепаты к ним присоединяются.

У Паскевичей сразу боевой дух подупал.

— Боже правый… — хрипит командир.

— Убирайтесь, — бросаю. — Иначе я вас тоже убью всех за свой род. Дважды повторять не буду.

Командир сглатывает. Затем быстро поворачивается к своим людям и даёт команду на отход. Они уже шагают к машинам, когда я бросаю:

— Нет, — отрезаю. — Транспорт я забираю себе как компенсацию за ущерб и потраченное на вас время. Отдайте ключи и топайте на своих двоих.

Командир мешкает, но всё же сдаётся:

— Отдайте ключи.

Спустя минуту мы смотрим вслед удаляющимся по обочине фигурам бойцов княжеской гвардии. Да и не только мы — вся трасса наблюдает.

— Что будешь делать дальше, Данила? — спрашивает казах.

— Дальше, — отвечаю, — я лично поговорю с князем Паскевичем.

И разговор будет серьезным.

Глава 4

Молодильный Сад, Примолодье

Лакомка сидела в просторном шатре и перелистывала потрёпанный блокнот в кожаном переплёте. Клейкие страницы несли следы смолы и пыльцы: каждая пометка давалась ценой беглых визитов к десяткам деревьев Молодильного Сада. У каждого — своя «биография»: пятна ржавчины на листьях, незримые червоточины в сердцевине. Она расставляла приоритеты.

Мелиндо уверял, что отыщет источник, питающий весь Сад, и наверняка придумает, как его раскрыть. Но сами растения требовали внимания здесь и сейчас, и Лакомка брала эту работу на себя. Дел было невпроворот: у каждого дерева своя хворая история. К счастью, тролли оказались на редкость полезными — их естественные удобрения укрепляли корни все эти годы и не позволяли умереть. Не меньше помогла и недавняя «реформа» Данилы: спринты перестали обгрызать молодую листву, переключившись на предложенный овёс, — такой жест заметно укрепил пограничные кустарники и дал шанс на выживание слабым побегам. Растения на опушке вздохнули спокойно — свежие побеги перестали исчезать под конскими зубами.

Шорох плотной ткани нарушил рабочий ритм. Полог шатра откинул дружинник-тавр в кольчужной безрукавке и поклонился:

— Леди Гюрза прибыла, дроттингЛакомка.

— Впустите, — откликнулась Лакомка, закрывая записную книжку.

В проходе возникла леди-дроу в кожаном костюме наездницы — густо кофейный, с медными пряжками, — облегал фигуристое тело, а колени и локти были усилены вставками из чешуи какого-то зверя. Длинные вороньи волосы затянуты в высокий хвост; по виску струилась алая прядь. Гюрза легко поклонилась:

— Ваше Высочество, спасибо, что приняли.

— Леди Гюрза, пустяки. Чем обязаны визиту? — Лакомка жестом пригласила гостью внутрь, поворачиваясь к ней на стуле всем телом.

— Король Данила позволил мне ездить на воронёном спринте… — леди смущённо покраснела, будто стесняясь просить.

— Так вы о Брусничке? — Лакомка улыбнулась уголком губ. — Да, Данила предупреждал, что вы можете прийти. Пойдёмте, я проведу к вашей любимице.

Они вышли из шатра, миновав ряды котлов с закипающими настойками и бочки, где бродила смородиновая брага для затягивающих мазей для коры.