|
Конец всему! Так устроен мир! На месте домов одни развалины! Стаканчик французского коньяку или американского виски, дон Артуро? От Сан-Антонио не осталось ничего. Ни камушка! Ни щепочки! Ровным счетом ничего! Выслушав это обескураживающее сообщение, мистер Пуанзет покинул медлительный дилижанс, вскочил на резвого мустанга и помчался на поиски проглоченного разверзшейся землей Сан-Антонио. Он почувствовал некоторое облегчение, когда через час быстрой езды увидел поблескивающий вдали океан, поднимающийся из-за горизонта темно-зеленый сад миссии, encinal [дубовая роща (исп.)] и белый купол башни. Но тут Артур придержал коня и в удивлении протер глаза. А где же вторая башня миссии? Пришпорив вновь коня, он отъехал в сторону; взглянул еще раз. Второй башни не было и следа. Значит, церковь действительно разрушена! То ли это открытие так повлияло на Артура, то ли в нем проснулось какое-то более могущественное чувство, но он немедля съехал с дороги, ведшей к миссии, и погнал коня по открытой равнине, в сторону Ранчо Пресвятой Троицы. Яростный морской бриз, обвевавший бескрайнюю llano [равнина, открытое место (исп.)], казалось, хотел помешать его продвижению, но Артур, учуяв в упорстве ветра злую волю, принял немедля вызов противника, чтобы смирить его, вынудить к сдаче. Равнина осталась той же, что и прежде: мертвая плоская земля; мертвое плоское небо; потрескавшаяся, обветренная почва, колючая жесткая стерня на сжатых полях; те же немые просторы, не отзывающиеся разбойнику-ветру ни стоном, ни жалобой; те же запечатлевшиеся в памяти Артура смутно чернеющие пятна на равнине - чуть приметно передвигающиеся стада. Холод пробежал у него по спине, когда он подумал о своем недавнем приключении; с краской на щеках он вспомнил, как был спасен от верной гибели прекрасной, но равнодушной к нему затворницей. Опять услышал он тихий шепот: "Филип..." Воспоминания ожили в нем с такой ясностью, как будто вот только сейчас он лежал здесь, задыхаясь, приникнув к земле. А между тем Артур уже не раз убеждал себя, что донна Долорес и не думала называть его Филипом в тот роковой миг, что все это не более чем слуховая галлюцинация. Их отношения с Долорес так и не вышли за пределы взаимной церемонной любезности, и это исключало возможность прямого объяснения; не было у него также и повода предполагать, что она таит какие-либо более теплые чувства к нему. Она ни разу даже не упомянула о происшествии, как будто полностью забыла о нем. Но Артур не забыл! Не раз со странно мучительным, почти болезненным наслаждением рисовал он мысленно с начала и до конца всю памятную сцену. Это был едва ли не единственный возвышенный эпизод в его жизни, поэзия которого исходила не от него самого, единственное глубокое душевное потрясение, которое ему не удалось критически развенчать на свой обычный манер, единственное сладкое воспоминание, не кажущееся ни обманчивым, ни пошлым. |
