Сказать кому-то, что ты не инопланетянин, не так просто, как кажется. Это почти как сказать, что ты сломал его насос от космического мотороллера. То есть заранее знаешь, что он не обрадуется. Но если надо что-то делать, не откладывай.

Большое облегчение обнаружить, что капитан спокойно относится к моему рассказу, даже к той его части, которая касается того, как я пролез на борт, о чем, само собой, тоже нужно рассказать, а то как же я оказался на борту? И к тому, что майор Разумофф пытался убить капитана, и о дротике, и об измельчителе мусора, и о Шульце и Барнарде из далекого прошлого. Я рассчитываю, что мой рассказ подбодрит капитана, потому что вид у него стал что-то очень задумчивый. Однако он даже не улыбается мне в ответ. Что-то его тревожит.

— Что случилось? — спрашиваю я, когда он целых пять минут глядит в пространство, не мигая и не притрагиваясь к каше.

— Ах, ничего, инопланетянин, то есть Генри.

Я беру себе еще немножко каши, но когда я ее доедаю, он все еще глядит.

— В чем дело? — снова спрашиваю я, потому что, пока был инопланетянином, то не мог не заметить, что ест он ужасно быстро. От него мне никогда ничего не оставалось.

— Все хорошо, Генри.

Он встает и выходит из-за стола, не съев ни ложки, так что я понимаю, что все плохо. Фатальный сбой двигателя? Ошибка навигационной системы? Метеоритная атака, утечка топлива, что-то настолько ужасное, что он не хочет мне говорить?

— Нет, Генри, — говорит капитан, — действительно, я несколько озабочен, но беспокоиться не о чем. То есть тебе беспокоиться не о чем. Извини, мне нужно дать лейтенанту успокоительное. Нет, тебе лучше со мной не ходить. Сегодня я не хочу ничего объяснять. Завтра и так уже скоро.

Это мой последний вечер в космосе, и я должен чувствовать себя счастливым, тем более что можно наконец смыть с себя всю кашу и с кем-то поговорить, но капитан не в настроении разговаривать. Он даже не хочет читать со мной комиксы. Он смотрит в пространство и все время вздыхает и наконец садится за стол в рубке и начинает писать. Но и это его не радует — он пишет строчку и зачеркивает, он комкает бумагу и швыряет ее на ковер. И со вторым листом он делает то же самое, и с третьим.

Я не виноват, что не знаю, в чем дело, так что подбираю листы и расправляю их.

Вот что написано на первом из них:

«ЕГ-54» — Центру. Произошла ошибка. Все отменяется. Искренние извинения. Подпись — капитан.

А вот второй:

«ЕГ-54» — Центру. Инопланетянин исчез, майор Разумофф тоже. Просьба отменить церемонию награждения, отослать ученых домой, интергалактической телетрансляции не нужно. Почтительно прошу об отставке. Подпись — капитан.

— Об отставке? Вы хотите уволиться из звездолетчиков? Но почему?

— Понимаешь, Генри, дело вот в чем. — Дойдя до этого, капитан резко умолкает, чтобы сердито нахмуриться на очередной лист. Потом он вздыхает. И зачеркивает строчку. — Все думают, что мы нашли новую форму разумной жизни. Вероятно, все думали, что у нас это не получится, но когда получилось, очень обрадовались. Сегодня вечером на Омикроне будут установлены камеры всех телеканалов. Когда мы сойдем с корабля, на нас будет смотреть весь мир, в том числе президент Галактики и директор Центра Управления Полетами. В эту самую минуту на Омикрон прибывает команда из девяти ученых, чтобы изучать твою уникальную биологическую систему. Когда все они поймут, что произошла ошибка, то будут разочарованы. И не просто разочарованы, Генри, — они рассердятся.

Об этом я не подумал.

— На вас?!

— А на кого еще? — Капитан берет еще один лист бумаги. — К тому же виноват во всем я.