Для осовременивания этого сюжета Данелия привлек к написанию сценария сразу двух соавторов — давно импонировавшего ему фантаста Кира Булычева, а также Александра Володина. Можно предположить, что здесь тоже имело место некое разделение труда на троих, как и в случае «Мимино». Булычев отвечал за сказочность, Володин — за лиричность, сам Данелия — за пресловутую грусть.

Булычев, к слову, оказался единственным из всех данелиевских соавторов, которому откровенно не нравилась манера режиссера десятки раз переписывать материал. Понятно, что такого архиплодовитого литератора, как Булычев, писавшего быстро и много, это не могло не выводить из себя, однако, по словам самого фантаста, он не был удовлетворен сотрудничеством с Георгием Николаевичем по несколько иной причине: «Со многими режиссерами у меня были дружеские отношения, с другими не были, от Данелии я вообще бегал по углам, потому что он террорист хуже Сталина. С ним ты чувствуешь себя стенкой для теннисного шарика — тебя бьют, бьют… Ты ему что-то рассказываешь, он выслушивает, потом говорит: „Это не годится“. Потом он приходит на следующее утро и заявляет: „Я тут всю ночь не спал и вот что придумал“. И рассказывает тебе, что ты ему рассказал вчера, но это он уже ночью „придумал“».

Впервые после «Джентльменов удачи» Данелия писал главную роль — завотделом райисполкома в неназванном приволжском городе товарища Васина — специально для Евгения Леонова. И пресловутый зеркальный осколок попадает в глаз этому персонажу буквально в первые же секунды его присутствия на экране.

«Павел Иванович Васин, располневший пожилой человек с добродушным лицом, ехал осенним вечером в троллейбусе. Он сидел у окна, просматривал служебные бумаги в папке.

Троллейбус встряхнуло на ухабе, Васин поглядел в окно… Тут-то ему и попал в глаз осколок зеркала.

Васин потер глаз, поморгал, глядя перед собой в некотором недоумении. Его лицо странным образом изменилось, словно обрело маску высокомерного страдальца.

Васин поднялся на сиденье, с трудом, раздраженно закрыл окно. Сел, взглянул на соседку. Та гляделась в зеркало и красилась. Соседка была немолода, нехороша собой, и процесс украшения такой развалины Васину был неприятен. Он отвернулся, подумал о чем-то, снова взглянул на соседку.

— Что? — почувствовав его взгляд, спросила соседка.

Васин не ответил. Он захлопнул папку, спрятал ее в портфель и встал».

Чуть позже Васина посетят похожие мысли о его собственной жене — и там уж он не смолчит:

«Васин обернулся к жене. Поглядел на нее, не переставая жевать. Посмотрел внимательно. Так, что жена замолчала.

— Зачем? — спросил он. И после паузы: — Зачем в твоем возрасте штукатурить физиономию? Кого ты хочешь этим обольстить? Мымра!»

Несмотря на то что жена Васина стала объектом наиболее хамских его высказываний, она же оказалась и самым терпеливым человеком в его окружении (хотя и ее терпение имело свои границы). Прочие — сын, невестка, друзья, сослуживцы, начальство — реагировали на выходки переродившегося Васина с негодованием и возмущением, конечно, имея для таких реакций все основания. Сын со своей женой и дочкой ушли из дома. Лучший друг удалился, оскорбленный в лучших чувствах.